Глава 35: После крови

В дальних конюшнях Детинца пахло прелым сеном, дегтем и конским потом. Здесь было темно — лишь одна чадящая масляная лампа висела на крюке, бросая дрожащий желтый свет на шершавые бревенчатые стены. Снаружи хлестал холодный дождь, барабаня по крыше, словно тысячи мелких копыт, пытающихся пробиться внутрь.

Яромир стоял у бадьи с водой. Он уже снял парадный плащ, оставшись в одной рубахе с закатанными рукавами. Он тер руки. Снова и снова. Вода в бадье давно стала розоватой и ледяной, но ему казалось, что пальцы всё еще липкие, а под ногтями запеклась чужая, невинная жизнь.

Тень в углу шевельнулась. Эйрик вышел на свет медленно, его черный плащ Черной Стражи шуршал по соломе. Он не спешил подходить. Он стоял и смотрел на Яромира — долго, пристально, словно пытался разглядеть за лицом этого нового, холодного мужчины того юношу, который когда-то краснел от одного его взгляда.

— Она не отмывается, верно? — голос Эйрика прозвучал хрипло, ломая тишину, как сухая ветка.

Яромир замер. Его плечи мелко дрожали, но он не обернулся.

— Я думал, ты не придешь. Ольга велела тебе быть на заставе.

— К черту Ольгу, — Эйрик сделал шаг ближе. — Я учил тебя выживать в бою, Яромир. Учил рубить тех, кто заносит меч над твоей головой. Но я никогда не хотел, чтобы ты становился… этим. Палачом на площади.

Яромир резко развернулся. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели в полумраке.

— А у меня был выбор? — он почти выплюнул эти слова. — Ты стоишь здесь, дышишь, носишь этот плащ только потому, что я опустил тот меч. Она ждала, что я сломаюсь. Она хотела увидеть, что я слаб, чтобы вырвать тебя из моей жизни как сорную траву.

Он подошел к Эйрику вплотную, почти врезаясь грудью в его доспех.

— Я сделал это ради тебя. Слышишь? Каждая капля на том помосте — это цена твоего права оставаться в Киеве. Теперь мы оба в крови, Эйрик. Можешь презирать меня, если хочешь, но не смей говорить, что я мог поступить иначе.

Эйрик молчал. В его глазах отражалось пламя лампы, и в этом золотистом огне Яромир увидел не ужас, а глубокую, сокрушительную боль. Варяг медленно поднял руку. Его пальцы, всё еще грубые и мозолистые, коснулись подбородка Яромира, заставляя его смотреть прямо перед собой.

На щеке Яромира остался крошечный мазок подсохшей крови. Эйрик не отстранился. Он большим пальцем начал медленно, почти мучительно нежно стирать это пятно, размазывая его по коже. Его рука была горячей, и от этого прикосновения Яромира пронзила судорога — не от страха, а от осознания того, насколько крепко они теперь связаны.

— Я не презираю тебя, — прошептал Эйрик, склоняясь к нему. — Я ненавижу то, что тебе пришлось это сделать. И я ненавижу себя за то, что я — причина твоей тьмы.

Варяг прижался своим лбом к его лбу. Это было не объятие и не поцелуй. Это было столкновение двух душ, которые только что поняли: их рай сгорел, осталась только общая преисподняя.

— Теперь мы оба в этом, — повторил Эйрик слова Яромира, и его голос вибрировал от тяжести этого признания. — Ты больше не мой «волчонок». Ты — мой князь. И если ты решил стать дьяволом, чтобы удержать меня, я буду тем, кто подаст тебе меч в самом аду.

Яромир закрыл глаза. Он вцепился в края черного плаща Эйрика, сжимая ткань так сильно, что костяшки побелели. Притяжение между ними изменилось. В нем больше не было легкости и смеха. Только свинец, кровь и зависимость, которая стала тяжелее любых цепей.

Они стояли так долго, согревая друг друга в холодной конюшне, пока дождь снаружи не начал стихать. Они не были спасены. Они были просто вместе.