ГЛАВА 15

Мэлком проснулся в постели.

Это была комната постоялого двора: небольшая, чистая, с узким окном, через которое внутрь падал бледный утренний свет. На стене висело мутное зеркало, у двери стоял таз с водой, а в углу сиротливо покачивался плащ, брошенный туда ещё ночью. Сам Мэлком одежды не снимал. Он лежал прямо в ней, на смятой постели, с таким чувством, будто его не спать положили, а бросили после проигранной битвы.

Голова раскалывалась. Не просто болела — в ней будто кто-то медленно бил молотом по внутренней стороне черепа. Во рту стояла сухая горечь, тело отзывалось тяжестью, а воспоминания о вчерашнем вечере возвращались обрывками: вино, смех Альрика, фиолетовые фонари, танец, Элион, улица, снова вино, чей-то слишком громкий голос, собственная непривычная лёгкость и странное ощущение, что он позволил себе больше, чем следовало.

Он медленно сел, поморщился, потом поднялся и подошёл к зеркалу. Отражение встретило его крайне недружелюбно. Волосы сбились, лицо было бледнее обычного, глаза казались чуть темнее от усталости. Мэлком некоторое время смотрел на себя с мрачным осуждением, будто перед ним стоял виновник всех бед, и, не найдя в отражении ничего утешительного, достал пузырёк из внутреннего кармана. Зелье было горьким, густым, с травяным привкусом. Он выпил его одним глотком, закрыл глаза, переждал резкую волну тепла в груди и только после этого вышел из комнаты.

Во внутреннем дворе за столом уже сидели Альрик и Элион. Над каменной плиткой тянулся лёгкий утренний пар от чайника. В горшках у стены росли декоративные травы, а где-то за аркой слышалось, как слуги готовят лошадей. Альрик выглядел подозрительно бодрым, хотя чуть прищуривался от света. Элион сидела аккуратно, обеими руками держа чашку чая, и смотрела на Мэлкома с осторожным интересом.

Мэлком медленным ходом подошёл к ним и сел за стол, словно каждое движение требовало отдельного решения.

— Как ночь прошла? — спросил Альрик.

— Ужасно. Голова раскалывается.

— В первый раз так всегда, — с видом знатока сказал Альрик. — Но мы вчера хорошо погуляли. Даже у меня голова болит.

— И у меня, — добавила Элион.

Мэлком медленно повернул к ней голову.

— Что?

Она тут же смутилась.

— Ну… за компанию сказала.

Мэлком прищурился. Потом вдохнул, и его лицо стало ещё мрачнее.

— Я чую алкогольный запах. Альрик?

Он посмотрел на него так строго, что даже утренний свет, казалось, стал холоднее.

Альрик виновато развёл руками.

— Ну, я дал ей немного вина. Просто попробовать.

— Альрик! — Мэлком тяжело вдохнул, явно собираясь начать долгую и крайне неприятную речь, но Элион поспешно вмешалась:

— Не беспокойтесь, учитель. Я выпила совсем немного, мне не понравилось, и впредь этого не повторится.

Мэлком замолчал.

Альрик облегчённо указал на неё.

— Она спасла твою жизнь.

— Спасибо, Элион.

— Твой длинный язык тебя так убьёт, — добавил Мэлком, уже обращаясь к Альрику.

— Я пленник правды.

— У кого ты только этому научился?

— Действительно, у кого, — ухмыльнулся Альрик.

Мэлком взял чашку, сделал осторожный глоток чая и поморщился уже меньше. Зелье постепенно действовало: боль не исчезала, но становилась терпимой, будто отступала на несколько шагов и теперь наблюдала издалека.

— Вчерашний день прошёл продуктивно, — сказала Элион.

— Ты о чём?

— Вы наконец вышли в люди не как наблюдатель.

Мэлком опустил чашку.

— Ещё посмотрим, какие последствия для меня настанут.

— Вы чего-то боитесь?

— Я много чего боюсь. Что конкретно тебя интересует?

Элион посмотрела на него внимательно, уже не так робко, как раньше.

— Вы боитесь привязанности, не так ли?

— Чего? — возмутился Альрик.

Мэлком же лишь чуть склонил голову.

— Как всегда проницательно.

— Кто из нас знает тебя много лет? — с лёгкой обидой спросил Альрик.

Мэлком не ответил. Его внимание внезапно привлекла тарелка перед ним.

— Что это?

— Я не знаю, — признался Альрик.

Элион посмотрела на блюдо внимательнее.

— Морской салат из разных полезных и освежающих морских растений. И здесь немного кусочков краба.

Мэлком осторожно попробовал одну ложку.

— Любопытно. Ничего так.

— Красные водоросли, которых здесь много, помогают от похмелья и сильно насыщают организм, вызывая бодрость.

Мэлком посмотрел на неё с одобрением.

— Великолепно. Я бы поступил так же.

Альрик переводил взгляд с одного на другого.

— Ну внешне вроде не похожи. Как вы можете быть так похожи характерами? Вы родились такими?

— Стали, — коротко ответил Мэлком. — Что у нас по планам сегодня?

— У меня — отдыхать и расслабляться, — сказал Альрик.

— А у нас?

— Визит в главный храм к Жрецу.

Мэлком поставил чашку.

— Тогда нужно подготовиться.

— Ты о чём?

— Тебе — причесаться. Как дикарь выглядишь.

Альрик провёл рукой по волосам.

— А мне что делать? — спросила Элион.

Мэлком осмотрел её взглядом — не оценивающе, а внимательно, как наставник, проверяющий готовность ученицы перед важным испытанием.

— Ты готова. Пока будем идти, я разъясню теорию. Альрик, причесаться. Быстро.

— Понял-понял.

Через некоторое время они вместе шли улицами Нумира. После бурной ночи город снова жил привычной жизнью. Фиолетовые фонари погасли, ленты кое-где ещё висели между зданиями, но праздник уже ушёл в память. Торговцы открывали лавки, храмовые служители спешили по делам, паломники двигались к святыням, а город, вчера позволивший себе танцевать, снова надевал лицо благочестивого величия.

Альрик расслабленно шёл впереди, уже приведённый в порядок и явно довольный собой. Элион шагала рядом с Мэлкомом и разглядывала улицы: золотые вывески, белые арки, расписанные стены, резные балконы, тонкие каналы у мостовой. Мэлком же говорил ровно, почти сухо, будто читал лекцию.

— Нумир — город-святыня, обладающий абсолютной свободой во внутренней и внешней политике. Он имеет собственную армию, валюту, систему правосудия и налогообложения. Ни одна страна континента не может вмешиваться в дела города. Такое вмешательство будет считаться объявлением войны всем государствам.

— Защита серьёзная, — тихо сказала Элион.

— Естественно. Этот город — центр всей религии человечества. Ни одна страна не должна влиять на веру и использовать её в своих целях.

Он произнёс это без особой веры в сказанное, но достаточно спокойно, чтобы Элион услышала не только презрение, но и знание.

Они подошли к воротам дворцового комплекса. У входа стояли две величественные статуи: одна белая, почти сияющая на солнце, другая золотая, отражающая свет так ярко, что на неё было трудно смотреть долго.

— Что за статуи? — спросила Элион.

— Знаменуют две касты стражников, — начал Альрик, явно обрадовавшись возможности самому что-то объяснить. — Белая гвардия обеспечивает безопасность региона, подвластного Нумиру, а Золотая гвардия защищает город и Жреца. Это благородные ордены, чья цель — защита веры и народа…

На последнем слове Мэлком не сдержал улыбку. Не весёлую — скорее язвительную, почти болезненную. Элион сразу заметила эту реакцию, как замечала теперь почти всё.

Альрик обернулся к нему.

— Доспехи почистил?

— Конечно. А ты, вижу, сменил наряд.

Новый наряд Мэлкома был выдержан в привычных ему тёмных цветах: глубокий чёрный, холодный серый и едва заметный оттенок тёмного серебра переплетались в плотной, дорогой ткани. Покрой напоминал одеяние лорда — строгий, прямой, достойный, с высоким воротом и аккуратными линиями, подчёркивающими осанку, но без лишней роскоши и показной пышности. На рукавах тонкой платиновой нитью были вышиты неизвестные иероглифы. При движении они едва поблёскивали, словно скрывали смысл, предназначенный не для чужих глаз. В этом наряде Мэлком выглядел собраннее, благороднее, почти официально, но всё равно оставался собой: мрачным, сдержанным и недоступным, как тень, которой на мгновение позволили войти в зал света.

— К Жрецу всё-таки идём, — сказал Мэлком.

— А давно вы стали уважать священнослужителей? — спросила Элион.

— Я уважаю его не как священнослужителя, а как человека, который смог достичь таких высот. Жрец — это в первую очередь власть, роскошь, влияние. Даже после отречения некоторые Жрецы сохраняют своё значение в мире. Он очень молод для этого места, но обогнал всех оппонентов и был избран на столь высокое положение. Я бы сказал, Жрец даже выше короля: король правит своей страной, а Жрец влияет на весь мир.

— Что именно вам нравится в нём?

— Амбициозность, стойкость, искусность в политике…

— Я поняла.

Элион шла рядом, и её собственный наряд тоже выделялся среди уличной пестроты. Платье было скромным, но удивительно выразительным: мягкая серебристо-серая ткань струилась к полу тяжёлыми спокойными складками, а глубокие красные вставки оживляли её образ, словно тихое пламя под слоем лунного света. Тонкая вышивка по рукавам, лифу и краям подола не кричала о роскоши, а лишь подчёркивала изящество наряда. Алый пояс стягивал талию, делая силуэт собранным и благородным, но в целом платье сохраняло ту нежную сдержанность, что так подходила самой Элион.

Альрик усмехнулся.

— Так мы идём к твоему кумиру?

— К интересному экземпляру для изучения.

— А кто он такой? — спросила Элион.

— Узнаешь.

Их провели внутрь.

Залы главного храма Нумира были созданы не для того, чтобы человек чувствовал себя уютно. Они были созданы, чтобы он чувствовал себя малым. Белый камень поднимался ввысь колоннами, золотые узоры тянулись по стенам, как застывшие молитвы, а свет проникал через высокие окна и падал на пол длинными сияющими полосами. Каждый шаг отдавался под сводами мягким эхом. Здесь всё было слишком чистым, слишком величественным, слишком хорошо рассчитанным на то, чтобы пробуждать благоговение.

Когда они вошли в главный зал, Жрец уже ждал их.

Он стоял не у трона и не в центре, а чуть в стороне от высокого окна, где золотой свет падал на белый камень и делал его фигуру почти частью самого храма. В этом не было случайности. Казалось, он заранее выбрал место так, чтобы сияние ложилось на плечи, подчёркивало чистоту одежд, мягко касалось лица и превращало его появление не в обычную встречу, а в тщательно выверенное явление власти.

Жрец был красив той зрелой, спокойной красотой, в которой не оставалось ничего мальчишеского и случайного. Правильные черты лица, ухоженные тёмно-русые волосы, зачёсанные назад, ясный внимательный взгляд и лёгкая, почти невесомая улыбка создавали образ человека, привыкшего быть услышанным прежде, чем он заговорит. Его лицо не выражало ни радости, ни раздражения, но в этой сдержанности чувствовалась не холодность, а власть над собой. Он словно заранее знал, какую эмоцию позволить увидеть, а какую оставить за закрытой дверью.

Белые одежды с золотой вышивкой спадали на него безупречными складками. Тонкие узоры тянулись по ткани, как священные письмена, а тяжёлые украшения на груди и плечах не выглядели простой роскошью — они казались знаками права, древнего порядка и власти, освящённой веками. Каждый перстень, каждая цепь, каждый золотой отблеск был на своём месте, словно даже богатство подчинялось его воле.

Он держался с пугающей точностью. Плечи расправлены, подбородок поднят ровно настолько, чтобы не выглядеть высокомерным, руки спокойно сложены перед собой. Ни одного лишнего движения, ни одного случайного жеста. Даже когда он повернул голову к вошедшим, движение было плавным и выверенным, будто он не просто смотрел на гостей, а позволял им осознать, что теперь всё внимание зала принадлежит ему.

Мэлком мгновенно понял: этот человек владел не только должностью. Он владел впечатлением. Собственным голосом, взглядом, паузами, даже тем, как свет ложился на его лицо. Всё было подчинено одной цели — заставить вошедших поверить, что перед ними не просто человек, а порядок, принявший человеческий облик.

— Рад приветствовать вас в Нумире… — произнёс Жрец мягко.

Голос его был тёплым, вежливым, почти ласковым, но за этой мягкостью чувствовалась сталь. Он не приказывал — и всё же хотелось повиноваться. Не угрожал — и всё же становилось ясно: этот человек привык решать судьбы, не повышая голоса.

Он сделал шаг навстречу, медленный и достойный. Улыбка стала чуть шире, но глаза остались внимательными, проницательными, слишком спокойными. Жрец смотрел на каждого так, будто видел не только лицо, но и сомнение, страх, слабость, тайну. И от этого его вежливость казалась опаснее грубости: она не открывала дверь, а незаметно закрывала её за вошедшими.

Его взгляд остановился на Мэлкоме. На мгновение в этой безупречной мягкости мелькнул интерес — тонкий, почти незаметный, но слишком точный, чтобы быть случайным.

— …сир Мэлком, — произнёс он с улыбкой.