ГЛАВА 17

Альрик лежал на полу, всё ещё неподвижный после странного воздействия Соблазнения. Мэлком опустился рядом, нахмурился и взмахнул рукой над его головой. От пальцев сорвалась короткая волна магии, почти незаметная, но достаточно сильная, чтобы вернуть сознание.

Альрик резко вдохнул и дёрнулся.

— А!

— Как ты, Альрик?

Он моргнул несколько раз, будто пытался понять, где находится и почему пол внезапно стал его ближайшим собеседником. Потом нахмурился, поднялся на локтях и первым делом спросил:

— А кто эта красивая девушка?

— Просто девушка.

— К тебе тянутся все красивые девушки. Я уже завидую. — Альрик хотел усмехнуться, но взгляд его случайно задержался на теле Мэлкома. — А что у тебя за татуировки?

Мэлком застыл лишь на долю мгновения, но этого мгновения хватило, чтобы внутри всё неприятно сжалось. Он быстро натянул ткань выше, скрывая чёрные линии.

— Эльфийские татуировки на удачу. Сделал во время путешествия на север.

— Ты там был?

— Я был во всех частях континента.

Альрик ещё несколько секунд смотрел на него, будто хотел спросить больше, но затем выдохнул и сел ровнее.

— Знаешь, я давно хотел сказать… Я тоже хочу в путешествие.

— Отлично. Вставай.

Мэлком протянул руку и помог ему подняться. Альрик несколько раз встряхнул головой, пытаясь окончательно прийти в себя. Вид у него был растерянный, но уже не испуганный. Либо взгляд Соблазнения забрал у него ясность воспоминаний, либо он сам пока не хотел цепляться за увиденное.

— Хотел спросить, как тебе комната, — сказал он, оглядываясь.

— Для меня медвежья нора уютнее. Тем более там точно никто за мной не следит, кроме медведя.

— Не начинай. Жрец беспокоится о безопасности и поэтому вынужден за всеми следить.

— Конечно.

Мэлком произнёс это так сухо, что слово стало почти оскорблением.

— А ты как в новой должности? — спросил он, меняя тему.

Альрик сразу чуть смутился. Видимо, повышение всё ещё казалось ему чем-то слишком огромным, чтобы о нём говорить спокойно.

— Я был так рад и шокирован, что ничего не мог сказать и сделать.

— Поэтому стоял как столб?

— Угу.

— Ну, поздравляю тебя. Может, ещё наворотим дел, и в Золотую гвардию попадёшь.

— Ты надолго здесь?

Мэлком посмотрел в окно. За стеклом бело-золотой двор Нумира сиял слишком чисто и слишком спокойно.

— Ещё не знаю. Мне кажется, Элион здесь нравится. Если ей так будет лучше, то останусь надолго. Даже от путешествий нужно делать перерыв.

Альрик прищурился с подозрительно довольным видом.

— Для отдыха нужен соответствующий наряд.

— Что?

Альрик подошёл к резному шкафу у стены и распахнул створки.

Внутри, аккуратно разложенная на полках и подвешенная на деревянных плечиках, лежала одежда для Мэлкома.

Белая. Золотая. Слишком светлая.

Ткань была дорогой, мягкой, безупречно чистой, с тонкой золотой вышивкой по вороту, рукавам и краям длинного верхнего одеяния. Всё в этом наряде говорило о храмовом вкусе Нумира: благородная простота, показная чистота, сияние, которое должно было не украшать человека, а подчинять его образ общей святости места. Такая одежда подошла бы жрецу, послушнику, почётному гостю — тому, кому хотели напомнить, в чьих стенах он находится и какие цвета здесь считаются правильными.

Альрик обернулся к Мэлкому.

Тот смотрел на наряд так, будто в шкафу лежала не одежда, а личное оскорбление. Его лицо стало ещё мрачнее, губы сжались, взгляд скользнул по белой ткани, по золотым узорам, по слишком светлым складкам — и в нём ясно читалось одно: надевать это он не хотел.

— Даже не думай, — сухо сказал Мэлком.

Белый и золотой цвета были слишком чужими для него. Они будто пытались стереть всё, чем он был: тень, холод, скрытность, тёмные линии его собственной силы. Этот наряд не просто не нравился ему. Он казался попыткой переодеть его в чужую веру, чужую чистоту и чужую ложь.

— Считай это не оскорблением, а испытанием для тебя, — сказал Альрик. — Проверишь свою выдержку.

— Я тебе ещё отомщу.

Через некоторое время Мэлком вышел во двор в бело-золотом наряде так, будто выходил не к людям, а на казнь собственного вкуса. Светлая ткань спадала на него безупречными складками, золотая вышивка мягко поблёскивала на рукавах и вороте, а высокий крой делал его фигуру ещё строже и благороднее. В этом образе было что-то величественное: он казался выше, холоднее, почти недосягаемым, словно тень на мгновение заставили принять форму храмового света.

Но сам Мэлком явно ненавидел каждую нить.

Он шёл медленно, с застывшим лицом, будто одежда причиняла ему не физическую боль, а глубокое нравственное неудобство. Пальцы то и дело дёргались к вороту, желая ослабить его, рука скользила по рукаву с таким раздражением, словно золотые узоры были не вышивкой, а цепями. Белый цвет казался ему слишком громким, слишком честолюбиво чистым, слишком нумирским. Он не скрывал тьму — он будто насильно спорил с ней, пытался обернуть её в чужую святость.

И всё же отрицать очевидное было трудно. Наряд сидел на нём безупречно. Светлая ткань подчёркивала его бледное лицо, тёмные волосы и холодный взгляд, делая контраст почти опасным. Золото не смягчало Мэлкома, а, наоборот, выделяло его мрачность ещё резче. Он не становился похож на служителя храма. Скорее, выглядел как человек, который вошёл в священные стены, позволил им одеть себя в их цвета, но так и не позволил им коснуться своей сути.

Альрик, увидев его, едва сдержал улыбку.

— Тебе идёт.

Мэлком бросил на него взгляд, полный усталого презрения.

— Ещё одно слово, и я сожгу это прямо на себе.

— Ну тебе правда идёт. С таким холодным видом можно хоть в Жрецы.

— Не боишься за Нумир под моим правлением?

— Нет. Я уверен, что ты справишься со всем.

— Я не люблю лесть.

— Уже говоришь как нынешний Жрец.

— Я вообще говорить не буду.

— Ладно, ладно. Пойдём есть.

— Ты меня на улицу вывел, а Элион?

— У себя.

— Я за ней.

Мэлком прошёл по ступеням со всем своим обычным холодом, но люди не шарахались от него, как он, возможно, предпочёл бы. Наоборот, многие задерживали взгляды на новом госте, уже успевшем прославиться дерзким разговором с Жрецом и странным сочетанием рыцарского звания, магии и мрачной замкнутости. В бело-золотом наряде он выглядел почти частью Нумира, но лицо и походка ясно говорили: эта принадлежность лишь внешняя, вынужденная и временная.

Он остановился у двери Элион и постучал. Услышав тихое разрешение, открыл дверь.

Элион стояла посреди своей комнаты, почти не двигаясь, словно боялась, что одно неосторожное движение разрушит этот непривычный, слишком прекрасный образ. Бело-золотое платье мягко струилось по её фигуре, ниспадая к полу широкими спокойными складками. Ткань была светлой, почти молочной, но не холодной: в ней теплился мягкий оттенок сливок и утреннего солнца. Тонкая золотая вышивка поднималась от подола к талии, ложилась по рукавам и лифу изящными растительными узорами, будто само платье было соткано из света, листьев и тихой дворцовой роскоши.

Наряд удивительно подчёркивал лучшие стороны Элион. Светлая ткань делала её рыжие волосы ещё ярче, почти огненными, а голубые глаза — чище и глубже. Мягкий вырез и изящный пояс подчёркивали хрупкость её фигуры, но не делали образ вызывающим; наоборот, в платье было что-то невинное, благородное и очень нежное. Широкие, полупрозрачные рукава с золотыми краями придавали каждому её движению лёгкость, словно за спиной у неё на мгновение раскрывались тонкие крылья.

И всё же сама Элион чувствовала себя в этом великолепии слишком заметной. Она опустила взгляд, осторожно коснулась пальцами вышивки на рукаве и тут же смутилась, будто платье не украшало её, а выставляло перед всем миром. Ей казалось, что белизна ткани притягивает взгляды, золото говорит громче, чем она сама, а собственная красота, подчёркнутая нарядом, становится почти пугающей. В этом платье Элион действительно выглядела прекраснее — мягче, светлее, благороднее, — но именно поэтому ей хотелось спрятать лицо за волосами и прошептать, что всё это слишком для неё.

Она осторожно повернулась к Мэлкому.

— Как вам?

Мэлком несколько мгновений молчал. Он понимал, что его ответ для неё важнее, чем должен был быть. Для него одежда оставалась просто тканью, символами, цветом, удобством или неудобством. Для Элион же этот наряд был испытанием: выйти из невидимости, позволить себе быть замеченной, не спрятаться сразу.

— Моё мнение — лишь лишняя субъективность. Тебе оно действительно важно?

— Конечно!

Мэлком смягчился.

— Тогда, по моему мнению, это красиво.

Элион чуть улыбнулась, но смущение не ушло.

— На меня теперь будут засматриваться парни?

Мэлком насторожился.

— Это ради них?

— Нет, просто…

— Ясно.

Он подошёл ближе, но остановился на уважительном расстоянии, чтобы не давить на неё своим присутствием.

— Послушай меня. У меня нет в этом опыта, но я был свидетелем десятков отношений. Настоящие отношения — это те, где ценят не то, что снаружи, а то, что внутри. Платье не вызывает любовь. Оно может вызвать интерес, восхищение, желание подойти, сказать красивое слово, задержать взгляд. Но от любви это очень далёкое понятие. Любовь начинается там, где человек видит тебя без ткани, золота, красоты, страха и масок. И всё равно остаётся.

Элион слушала внимательно, почти затаив дыхание.

— А в чём вы не знаток? — тихо спросила она. — В свои двадцать семь лет вы умнее множества столетних мудрецов.

Мэлком слегка усмехнулся.

— Любой человек может быть мудрым в моём возрасте. Нужно только верить в это. Так сложилось, что общество не верит в мудрость молодых. Считает, будто годы сами по себе делают человека умнее. Но годы лишь дают больше времени совершать ошибки. Мудр тот, кто способен признать чужую мудрость и собственную глупость. Именно этот человек воистину мудр. Ты тоже юна, но крайне умна. Если поверишь в свою мудрость, с годами она будет расти быстрее, чем тебе кажется, и однажды ты станешь умнее тех столетних мудрецов, которые так и не научились сомневаться в себе.

Элион смотрела на него мягко и благодарно.

— Спасибо, учитель. Вам, кстати, идёт белый.

Мэлком закрыл глаза, будто собирался терпеливо пережить это унижение.

— И ты туда же.

Элион тихо хихикнула. Смех её был негромким, почти застенчивым, но уже без прежнего страха.

— Идём ужинать, — сказал Мэлком. — Здесь принято рано ужинать.

— С радостью, учитель.

Он хотел поправить её, что «учитель» можно уже опустить, но промолчал. Сейчас это слово звучало не как дистанция, а как доверие.