Глава 11. ВСЕПРОНИКАЮЩЕЕ ВМЕСТИЛИЩЕ ЗНАНИЙ АКАШИ НА СУДЕ

Люмин (в переводе с древнего наречия — «Утренняя Заря»), он же «ЛОХ» — Любящий, но Очень Храбрый, а по факту — ходячий магнит кармических вампиров, вырос в таком заповеднике наивности, что верил в высшую добродетель и взаимовыручку. Он мог по тонкому звуку и случайному скрипу определить поломку в любом механизме, но был слеп, как крот, перед банальной антритой (ложь) и притворством обусловленных душ. Его душа, способная на преданную любовь, была словно чужая в мире, где искренность считали слабостью.

Его трагедия проявилась в тройном «проклятии»: сердце, умеющее любить безгранично, наивность, не распознающая фальшь, и обстоятельства, в которые его поставили помимо его воли. Результат был предсказуем: его доверие становилось мишенью для каждой встречной хищницы. Все его семейные союзы превращались в курсы повышения квалификации по искусству быть использованным. Каждое предательство оставляло шрамы, но не могло убить его способность верить.

Ирония судьбы заключалась в том, что именно эта «неуместная» в жестоком мире чистота в дальнейшем привлекла к нему, как спасение, ту, чья Атма-Сара (Сердцевина души) смогла оценить его свет по достоинству. Но это потом… А в начале этой истории лучистая доброта и стала тем самым маяком, на который прилетела, махая крыльями, Кукури (в переводе с ведийского наречия — «Хищная птица, разоряющая чужие гнёзда») — хищница, чьё единственное хобби было выжимать соки из доверчивых лохов, как апельсины на завтрак, дочь какой-то Горгоны-Лилит (в переводе — «Демоническая Змея», божество Ночи).

Эта божья тварь Кукури имела врождённый сканер, который за версту чуял лохов с духовной прошивкой «альтруизм» и «гиперответственность». Всё началось с того, что Кукури забеременела от женатого Люмина, старшего её на 13 лет. При чём, Люмин не был в её молодом возрасте первым мужчиной, до него у неё уже были другие «женатики». В этой любовной истории не было ни конфетно-букетного периода, ни романтики, ни ухаживаний. Люмин не завоёвывал сердце Кукури. Она просто безответственно забеременела. А потом её мать притащила Люмина практически «за шкирку» к ней жить, когда та уже родила сына. При этом Люмин ещё не был разведён в первом браке. Это безобразие продолжалось пять лет. И даже после официального развода с первой женой, только ещё через очередных пять лет Люмин официально женился на Кукури. Целых десять лет жизни в подвешенном состоянии, между прошлым, которое ещё не кончилось, и настоящим, в которое его втолкнули силой.

И используя этот свой главный «талант» размножения в стиле «сюрприз, папа!», Кукури воспроизвела на свет ещё и дочь Дауниту (в переводе — «Тупое создание»), отцовство которой до сих пор стоит под вопросом порядочности. Представьте: Люмин чинит её квартиру, мечтая в его уже солидном возрасте о покое, а она в это время втихую запускает протокол «отец без права голоса», даже не утрудившись спросить: «Дорогой, а ты вообще хочешь детей?». Для неё партнёр был не личностью, а многофункциональным устройством «3-в-1»: кошелёк, ремонтник и биоматериал в одном флаконе. Согласие данного «устройства», ясное дело, не требовалось — лишь бы гены были подходящие. Её репродуктивная стратегия была шедевром эгоизма: «Зачем усложнять? Есть донор — будет и потомство!». Все эти скучные переговоры, взаимные обязательства и прочие сантименты она с чистой совестью заменяла одним простым действием — очередной несогласованной беременностью.

Таким образом, Кукури обманула Люмина, устроив ему пожизненную подписку на отцовство в режиме «сюрприз от спонсора». Даунита стала очередным живым воплощением этого циничного подхода, превратившись из ребёнка любви в тактический актив, произведённый на свет методом «подкидыша».

В общении с Люминым Кукури использовала тотальный энергетический и эмоциональный геноцид. Её методы были отточены до автоматизма. Ультразвуковые упрёки в виде словесных атак въедались в мозг и выедали его изнутри, как кислота. Постоянное «ты должен», «ты не додал», «я от тебя такого не ожидала». Инфразвуковые оскорбления, которые ты не слышишь ушами, но чувствуешь каждой клеткой: вибрация такого презрения, что хотелось сжаться в комок и провалиться сквозь землю от собственной ничтожности.

После получения официального статуса жены, Кукури стала игнорировать Люмина, возведя игнор в ранг высокого искусства. Он возвращался с работы, пропахший машинным маслом и сваркой, а она могла пялиться в стену, словно он был дефектом обоев. Ни «привет», ни «как ты», ни тарелки с супом. Только бардак в доме, который, казалось, размножался сам по себе, и ледяная тишина — звенящая пустота.

Однажды Люмин повёз семью на море. Пока он с дочерью ходил по набережной и строил песчаные замки, его супруга Кукури открывала для себя иные «достопримечательности» — нежно ласкающих массажистов, тренеров по йоге и прочих курортных самцов. Ирония была в том, что руки Люмина, способные починить любую технику, лучше других умели и ласкать, и снимать усталость. Но Кукури, видимо, было мало мастерства мужа — ей требовался экзотический турецкий антураж и сомнительное внимание со стороны. Этот курорт стал метафорой их союза: пока один строил общий дом, второй искал, где бы разбить палатку.

Её вечные «ночные дежурства на работе» и «отдых с подругами» были настолько прозрачной антритой (ложь), что сквозь них можно было разглядеть очередного «массажиста с юга». Люмин редко видел её дома, а когда видел, то слышал лишь заезженную пластинку: «У меня болит голова», «Ты — старый. Ты — ничтожество, говно, которое никто кроме меня даже в бинокль не разглядит».

И вся эта семейная конструкция держалась не на любви, а на чувстве вины Люмина, которое Кукури и её мать виртуозно в нём культивировали. Нездоровые люди порождают нездоровые отношения, а потом с упоением ноют о своей несчастной судьбе, словно заказали её по каталогу кармических страданий.

Однажды Люмин, этот ходячий альтруист, внезапно осознал, что его «возлюбленная» — это, по сути, пылесос в юбке. Долгие годы он не мог понять, почему его доброта, его готовность отдать всё вызывали у Кукури лишь презрительную усмешку и новые требования. И лишь однажды, глядя на выжженную пустыню своих чувств, он с горькой ясностью понял простую истину: «когда человек полон любви, он раздражает тех, кто полон дерьма». Его свет слепил её, обнажая ту самую внутреннюю помойку, которую она так тщательно скрывала за маской «бедной и несчастной». Он был живым укором её ущербности.

И, в итоге, он совершил побег, оставив Кукури с открытым ртом и недополученными по её мнению ресурсами. Это даже был не побег, а подготовленный акт «самоубийства себя прошлого» с последующим воскрешением в новой реальности, где не было Кукури.

Но даже сбежав в деревню из города, Люмин долго не мог до конца отделаться от её токсичного поля. Эта дама умудрялась находить лазейки. Она с приплодом являлась на его дачу под предлогом «выращивать овощи». На деле же она высаживала на его территории целые плантации чувства вины и разводила болота манипуляций.

Главный шедевр логики Кукури: «Он испортил мне жизнь!». Хотя изначально в её психическом арсенале напрочь отсутствовало понятие женского целомудрия и достоинства. Она сама выстроила эти вампирские качели, а теперь удивляется, что её тошнит. Кукури, бывало, прямо заявляла: «Ты должен был терпеть. Настоящий мужчина терпит». Для неё титикша (терпение) было не дхармой (природа, долг), а мокша-пратиджна (индульгенция) для собственного адхарма (беспредел).

Но настоящее разочарование ожидало Кукури впереди, когда их общая дочь выросла. Люмин перестал быть их личным банкоматом, и Кукури подала на него в суд. Да, вы не ослышались: та, что годами сосала из него все соки, потребовала с него ещё и компенсацию за «моральный ущерб» и «потерю постоянного актива». Три обусловленные души семейства (бабушка Горгона-Лилит, мать Кукури и внучка Даунита), чьи читты (вибрация сознания) были отравлены раджо-гуной (гуна страсти) и желанием лёгкой накхи (выгода), сплели меж собой женскую стхана-майю (заговор), замаскированную под заботу о потомстве, с целью получения от Люмина алиментов за прошлых три года, хотя карма уже засвидетельствовала: все положенные выплаты были совершены сверх нормы, с преданностью и без утайки. Заговорщицы, движимые пороком лобхи (жадность), надеялись оклеветать Люмина в суде, разыграв раса-лилу (танец божественной любви) лицемерия, назвав его извергом, отнимающим лакшми (материальные ресурсы) у детей методом угроз. Их надеждой была вача-паришада (судебное заседание), которой достаточно лишь громких слов и притворных слёз.

Однако их заговор был обречён с самого начала, ибо тот, кто пытается построить свою кутиру (хижина) на антрите (ложь), получит лишь пранта-патанам (крушение у первых же врат Истины). Они же, ослеплённые гордыней, шли на суд, как на пир, не зная, что карма-чандра (луна воздаяния) уже зашла в тень их собственных заблуждений.

В зал суда Горгона-Лилит привела в качестве свидетельниц бабушек подружек с лавочки возле дома. Судья смотрела на это представление, не зная, плакать или смеяться. Бабушкам не хватало только семечек для полной состоявшейся пьесы.

И тогда, в самый разгар этого судебного цирка, когда антрита (ложь) достигла плотности нейтронной звезды, случилось нечто: Сатьявати, чья Атма-Сара (Сердцевина души) раскалилась до состояния Авеши (божественная тотальная Одержимость) помочь в достижении справедливости, совершила свой ход. Она прикоснулась древних Акаши (Всепроникающее вместилище знаний, хранилище всей информации вселенной), открывших ей утерянный закон: «Дары, данные от избытка сердца, не могут быть обращены в долг. Ибо тот, кто пытается обернуть щедрость в обязательство, разрывает саму ткань доверия, на которой зиждется Истина».

Этих знаний хватило, чтобы афёра клана Кукури развалилась, как карточный домик. Люмин не был алиментщиком из-за отсутствия решения суда по данному вопросу, но все эти годы оказывал материальную помощь большую, чем если бы платил алименты. Судья, которая уже была готова заснуть от абсурдности, вдруг оживились и быстренько закрыла заседание, чтобы не тратить время на эту ерунду. Люмин сохранил честность и нашёл ту, кто умеет читать древние законы, и все козни халявщиц разбились о прямоту, смелость и интеллект Сатьявати.

Чтобы поставить жирную, сияющую точку в этом деле, Сатьявати инициировала «бюрократическое цунами». Судебный исполнитель получил такой объём запросов, писем и отчётов, что у него пошёл «дым из ушей». Иск Кукури был отклонён и похоронен под лавиной такой аргументированной правоты, что сама мысль о манипуляциях сдулась, как шарик от малейшего дуновения ветерка. Дело было закрыто. Это позволило Люмину и Сатьявати с чистыми сердцами и лёгкими душами вернуться к нормальной жизни, оставив Кукури разбирать обломки её же амбиций в одиночестве.

Люмин прошёл через ад манипуляций и вышел из него не сломленным, а закалённым. Его вера в добро, которую так хотела использовать Кукури, стала его силой. А сама Кукури осталась не у дел, с пустыми руками и вечным вопросом: «И где же он нашёл такого юриста…?».

Люмин выжил и выиграл дело. Но расплата за годы стресса и токсичного ада настигла его — здоровье сдало. Но разве можно винить Солнце за то, что оно светит даже тем, кто прячется в тени? Люмин научился отличать Свет от Майи (иллюзия). Он усвоил урок: не поливай сорняки, а расти свой сад с тем, кто дарит Свет, а не высасывает атману (душа). Он прошёл через ад, но вынес из него не шрамы, а джняну (мудрость).

Тот, кто плюёт в колодец кармы, однажды пьёт из него же. Сын Кукури, пришедший в мир не по любви, а по «протоколу случайного залёта» от женатого мужчины, с детства нёс на себе тяжёлую прарабдху (судьба): диабет и аутизм стали его пожизненным данда-пашам (петля воздаяния). Кукури, по профессии медработник, но по духу нитья-тамасика (вечно пребывающая в гуне страсти и невежества), даже не заметила этих болезней, поскольку никогда не погружалась в бала-севу (служение детям) с той преданностью, с какой обычная мать входит в тапас (дисциплина) материнства. Кукури пропустила его аутизм, поскольку никогда не слушала его тишину. Сатьявати, не имеющая медицинского образования, но обладающая даром джняна-чакшу (Третий глаз), по описаниям Люмина манер поведения ребёнка в детстве, коротких жизненных историй про него, черт характера, быстро догадалась о диагнозе. Она научила Люмина правильному общению с сыном, что способствовало их более продуктивному контакту.

Ум, очищенный от шелухи авидьи (ложное знание), становится инструментом Параматмы (СверхДуша), и тогда даже без медицинского и юридического образования можно поставить верный диагноз или выиграть суд, потому что сама Истина говорит устами того, кто умеет слушать.

Дочь Даунита же выросла анита-пашандой (лентяйкой, не постигшей азов ремесла). Её уделом стало быть вечной нитья-кумарьей (незрелая дева с умом младенца). Школа не дала ей видьи (истинное знание), ибо мать не вложила в неё веру. И Даунита, движимая единственным инстинктом лаласы (жажда лёгкой жизни) отправилась в Турецкий султанат. Но тамошние аристократы распознали её фальшь. Результатом стала позорная насильственная депортация, поскольку султанат не может быть приютом для дурта-джив (беспокойные души, не умеющие ни служить, ни править). Там ценят либо силу и красоту, либо ум и трудолюбие, а Даунита не принесла ничего, кроме наследственной тамо-васаны (склонность к паразитированию).

Согласно ведическому знанию, дети, зачатые не в любви, а в корысти, рождённые не по дхарме (природа, долг), а по расчёту, вырастают пустыми сосудами. Они не могут принести своим родителям ничего, кроме пратикрийи (кармическое воздаяние), которое зеркально отражает мотив их появления на свет. Рождённые без любви — они и сами не способны любить. Рождённые как «актив» — они и останутся пожизненным пассивом для тех, кто их породил.