Глава 10. МАНТРА ВЕЧНОГО НЫТЬЯ

Свой будущий круг общения Сатьявати собирала по таким местам, куда даже джнани (мудрецы) заходили только с молитвой на устах и запасом вайрагьи (отречённость). Поначалу её, как новичка на пути Атма-Сары (Сердцевина души), магнитом тянуло к тем, чьи самскары (ментальные отпечатки) были безнадёжно осквернены тамо-гуной (гуна невежества) и раджо-гуной (гуна страсти). Каждая такая встреча выжигала из её читты (вибрация сознания) очередной слой иллюзий и стоила годового запаса терпения, но взамен её буддхи (разум) закалялся до состояния зеркальной чистоты: она научилась с первого взгляда отличать дживу (живое существо), стремящуюся к Истине, от искусно раскрашенного пузыря Майи (иллюзия).

Именно так её и занесло в Манас-Шмашан (в переводе с санскрита — «Кладбище ума») — место, где обусловленные души низшего уровня считали паразитирование на чужой энергии не пороком, а образом жизни.

Там Сатьявати и познакомилась с Какубхой (в переводе с санскрита — «Кукушка, издающая жалобный крик»). Мастер ментальной мимикрии и профессиональная жертва, она возвела своё нытьё в ранг высшей духовной практики — своего рода медитацию на собственной никчёмности. Подобно кукушке, которая не вьёт собственного гнезда, Какубха не умела создавать собственную радость, но мастерски подбрасывала свои проблемы в чужие души, заставляя других высиживать её боль.

Её читта-вритти (вибрации сознания) излучала сигналы ложного родства: «Мы с тобой одной крови! Дай мне поплакать в твою жилетку, ты обязана быть моим бесплатным утешителем, ибо такова твоя карма». Она искренне верила, что вселенная создана для того, чтобы оплакивать её несчастную прарабдху (судьба). Её существование, по её же версии, было бесконечной трагедией в нескольких актах, где виноваты абсолютно все: от отца, который сбежал от её матери, до подруг, которые недостаточно громко сочувствовали её болячкам.

Главенствующей мантрой Какубхи, повторяемой с частотой маятника, была заезженная пластинка из её детства: «Детские слёзки отольются!». Эту фразу она унаследовала от своей матери, женщины настолько же несчастной, насколько и сама Какубха. Фраза служила ей и оправданием собственной вечной обиды, и мрачным пророчеством для всех, кто осмеливался быть счастливее её. При этом Какубха с упоением указывала Сатьявати, какой партнёр ей подходит, а какой нет, словно верховная жрица в храме несчастных браков, сама не имея при этом опыта построения здорового союза.

Какубха страдала, культивируя и обожествляя своё страдание как единственную форму бытия. Она требовала, чтобы все окружающие присоединились к её групповому нытью и оплакивали её тяжкую долю, вместо того чтобы жить своей жизнью. Она была живым контрольно-пропускным пунктом в образе человека. Ей нужно было знать всё: куда ты пошла, с кем, зачем, что купила, сколько заплатила и не забыла ли ты помолиться перед сном. Она восседала в пространстве Сатьявати как император на троне, устроив там свой личный «режим тотальной слежки». Сатьявати чувствовала себя пленницей, к которой приставили надзирателя.

Фирменной тактикой Какубхи был блицкриг под кодовым названием «Все молчат, я говорю!». Произнеся эту фразу, она мгновенно деактивировала чужие читта-вритти (вибрации сознания), превращая живых людей в пассивные резервуары для слива своего психического яда. Это был монолог с актом химсы (насилие) над чужим сознанием, узаконенный ею самой.

Её любимым развлечением были социальные сети: выложит свою фотографию с подписью «Я — жертва, но держусь!», а потом сутки напролёт анализирует, кто посмотрел, кто явно «промыл её косточки», или поставил сердечко и, главное, почему не написал ей соболезнование. Лайки для неё были не знаками поддержки, а доказательствами вселенского заговора против её персоны. Те, кто не проявил должного сочувствия, немедленно заносились в список врагов.

Попытка излучать рядом с ней радость, уверенность или просто «не вешать нос» считалась верхом жестокости и бесчувственности. Единственная допустимая эмоция в общении с Какубхой — это виноватое сострадание к её персоне и чувство долга за то, что у тебя, ничтожной дживы (живое существо), в жизни не всё так плохо, как у неё. Она мастерски создавала узлы кармической зависимости. Любая попытка прекратить этот цирк и уйти вызывала бурю обиды: «Бросаешь утопающую в беде! Вернись и выслушай ещё три часа про мои проблемы, которые я сама же и создала!».

Стратегический замысел Какубхи сводился к простому: высиживать свою проблему, как курица яйцо, в надежде, что оно испарится само собой, избавив её от необходимости что-либо делать. Однако решение проблемы означало бы конец её любимому статусу «главной страдалицы». Она требовала, чтобы кто-то другой решил всё за неё, пока она будет лежать с открытым ртом и мигренью, и причитать о своей тяжкой доле. Божественный закон гласит: «Уддхаред атманатманам» — «Человек должен освободить себя сам». Но Какубха не желала освобождаться. Её тюрьма была ей родным домом.

В случае, когда к Сатьявати заходила Какубха и замечала там гостей, в её сознании щёлкал режим «следственного комитета в домашних тапочках»:

— О, какие интересные люди! — слащаво начинала она, усаживаясь без приглашения. — Вы откуда и зачем?

Она совала нос в каждую щель, выспрашивая детали личной и профессиональной жизни с таким видом, будто от ответов зависела судьба мироздания. Стоило Сатьявати мягко заметить: «Какубха, это мои гости», как та устраивала спектакль с хлопаньем двери и обидами. Она искренне не понимала, что личные границы — это не стена, которую можно крушить. Её логика была проста: «Если я не знаю о тебе всего — значит, ты меня не уважаешь».

Двойные стандарты были её вторым именем, хотя сама она терпеть не могла подобные качества в других. За любую свою даже самую мелкую услугу, к примеру, помочь переписать компьютерный диск, она легко выставляла подругам счёт, оправдываясь «всем надо кушать». Но стоило ей самой кому-то задолжать, включался режим «всеобщей скорби»: разве можно требовать что-то с такого несчастного создания, как она? Ей все должны были просто за то, что она есть.

Ещё одним коронным номером Какубхи был ежегодный спектакль под названием «Мой День рождения — ваш логистический кошмар». За несколько дней до события она с пафосом первооткрывателя объявляла, что нашла «идеальное место» — кафе-забегаловку на другом конце города, известное лишь тем, что там давали «детскую скидку» даже на кофе. Весь её круг, отягощённый чувством вины и долга, должен был бросить все дела и тащиться туда, лишь бы Верховная Нытица могла потешить свою аханкару (ложное эго). Для неё это был не праздник, а акт утверждения власти: смотрите, ради меня вы готовы скакать по всему городу. И самое чудовищное, что она искренне считала это проявлением заботы о бюджете всех.

Удивительно, но при колоссальной внутренней ущербности, которую Какубха тщательно скрывала за маской скорби, в ней жила противоречивая и уродливая уверенность в своей исключительности. Она искренне считала себя Звездой, которую все обязаны ценить. Однажды на её День рождения подруги собрали стол в складчину, и среди прочего, они купили ей баночку недорогой искусственной икры — просто как милый, символический жест. Однако Какубха, чьё самомнение всегда было больше её реальной ценности, увидела в этом нечто иное. Подойдя к столу, она с театральным умилением изобразила: «Ой, девочки, не надо было!». Но в её тоне не прозвучало ни капли вопроса «Сколько я вам должна?», как это обычно делали другие, чтобы расходы разделить поровну. Вместо этого в её глазах читалась неподдельная уверенность: раз ей, такой особенной, преподнесли такой дар, значит, это дань её величию, и люди просто постарались сделать ей приятное. Сатьявати, чей буддхи (разум) был уже откалиброван на распознавание любой фальши, спокойно заметила: «Не волнуйся, дорогая, икра искусственная, почти бесплатая. Мы не разорились». И в этот момент в глазах «Звезды» мелькнула не просто обида, а дикая ярость от того, что её лишили не только иллюзии дорогого подарка, но и самого статуса, его оправдывающего.

Талант Какубхи к обесцениванию чужой заботы не знал границ. Если ей привозили экзотические сувениры из дальних стран, она умудрялась выхолостить из них всю ценность. Лечебные масла и бальзамы «загадочно» терялись, а эксклюзивное мыло, подаренное с любовью, использовалось в общественном туалете, швыряясь в грязные раковины. Это было не просто неуважение, а ритуал уничтожения чужой заботы, превращения дара в расходный материал, символ её собственной ущербности, которая не могла принять ничего ценного, не осквернив это. После таких спектаклей у друзей напрочь отпадало желание тратить даже мелкие каутхи (деньги) на какие-либо подарки для неё. Зачем напрягать фантазию, выбирая подарок для существа, чья высшая форма благодарности — уронить его в лужу?

Истинным перлом её токсичного «великодушия» был уникальный талант дарить гениально-бесполезные подарки. Какубха с завидным постоянством вручала вещи, которые были не просто никому не нужны, но и являлись абсолютной квинтэссенцией ненужности. Единственной логичной точкой их маршрута была мусорная корзина, куда они в конце концов и отправлялись, словно выполнив свою единственную миссию — лишний раз подтвердить полную духовную несовместимость дарительницы с миром здравого смысла.

Любимым развлечением Какубхи были «экстренные сборы по спасению». Фраза «Надо срочно собраться и обсудить!» была не призывом к действию, а кодовым словом для запуска её персонального шоу. Она с наслаждением наблюдала, как другие ломают свои планы, приезжают, предлагают решения, чтобы на следующий день сделать вид, что ничего не было. Проблема была лишь крючком, на который она ловила свою настоящую добычу — чужое время и безраздельное внимание. Любой практический выход из ситуации был бы для неё смертелен, ибо означал бы конец спектаклю, в котором она играла главную роль — Мученицы, Вечно Ищущей Путь в молитве, но так и не находящей его.

Ещё одной её отличительной чертой была патологическая несвоевременность. Она приходила на встречу опаздывая, словно нисходила, полагая, что одна лишь её финальная явка с лихвой окупает все затраченные другими часы жизни. Она искренне считала, что её появление — уже готовый подарок для собравшихся, не требующий ни извинений, ни уважения к чужому времени. Такова участь тех, чья аханкара (ложное эго) раздута до небес, а реальная ценность — меньше пылинки.

Еещё одна уникальная особенность Какубхи, которую Сатьявати не встречала больше ни у кого: при любом разговоре, на любую тему, она обязана была поставить именно свою жирную финальную точку с нажимом, перебивая собеседника своей коронной фразой: «…И ЭТО ТОЖЕ!». Неважно, шла ли речь о философии или о рецепте пирога, её «И ЭТО ТОЖЕ!» звучало как приговор, перечёркивающий все предыдущие доводы. Этот способ общения мгновенно обесценивал чужое мнение, делая его частностью, а её собственное замечание возводилось в ранг главного и окончательного вердикта. Общение переставало быть диалогом и превращалось в монолог с единственно верной развязкой от Верховной Нытицы. Это был акт интеллектуального паразитизма, где она всегда должна была оставаться на вершине.

А вот ещё одна безумная черта редкого психиатрического феномена Какубхи: если кто-то поступал не по её логике и понятиям, она не могла успокоиться неделями, а то месяцами, как заезженная пластинка, пока не переберёт все мыслимые и немыслимые варианты мотивов другого человека. Она по кругу пережёвывала одни и те же догадки, примеряя на чужой поступок свою собственную больную логику: «Почему он так сделал? Как он мог? Если бы я была на его месте, я бы… Прикинь, что он сказал». И в этом бесконечном монологе, которым она круглосуточно бесперерывно нарушала покой Сатьявати, ей даже в голову не приходила простая мысль, что другой человек может быть устроен иначе, и что у него другие ценности, приоритеты, другая душа, наконец.

Сатьявати многократно ей делала замечания:

— А что, если он просто думает не так, как ты? И живёт по другим законам?

Какубха замирала на секунду, как зависший процессор, а потом выдавала с такой искренней уверенностью, что становилось жутковато:

— Но это же нерационально. Если бы все были такие, как я, в мире не было бы войн, и вообще никаких проблем. Я же всё правильно делаю. Значит, он ошибается.

Сатьявати тогда подумала: «Вот оно, квинтэссенция шудры (джива в тамо-гуне). Она не просто не понимает других с их иным мировоззрением, но и отрицает саму возможность другого устройства мира. Какубха искренне верит, что её собственная, изъеденная обидами и страхами модель реальности — единственно верная. А если бы все были «такие, как она»… войны, может, и не было бы, но не потому, что воцарился бы мир, а потому, что не осталось бы никого, с кем воевать. Все бы просто разбежались в разные стороны, спасаясь от её «заботы» и бесконечного пережёвывания чужих мотивов». Какубха искренне не замечала, что главный военный конфликт на планете происходит у неё в голове, где жертва в нём всегда одна, зато армия противников бесконечна.

Да и книги Какубха читала так же, пытаясь докапаться до каждого слова автора, понимая всё буквально, даже не пытаясь смотреть на вещи объективно. Поэтому более двух страниц прочитывать и не удавалось. В отличие от Сатьявати, которая читает между строк, чувствует настроение и духовные переживания автора, испытываемые им во время написания книги. Поэтому Сатьявати и прочитала неизмеримую тонну книг.

А самой изощрённой астрой (оружие) Какубхи была даже не кража времени, а утончённая работа по уничтожению чужой самооценки. Она искренне считала, что мир делится на два типа людей: на тех, кто летает, и на тех, кто подрезает другим крылья. К последним она относила себя с гордостью профессионального снайпера. Её боезапасами были не просто обидные слова, а ёмкие, кастрирующие душу клички, которые она раздавала с видом вершительницы судеб: «Гений-недоносок», «Кот помойный», «Долбанутый скорпион» — эти её шедевры вербального убоя выбивали из жертвы всю спесь одним точным попаданием. Но карма, как известно, не просто коллекционирует счета, а выставляет их с процентами за ускоренный сервис. Закончилось это предсказуемо и зеркально: яд, который она распыляла на других, вызрел и ударил в неё же. Её талант окрестителя, подчиняясь закону бумеранга, вернулся к ней лично. Позже вся бывшая тусовка за спиной величала её не иначе как «Курва бюджетница», поскольку на каждом шагу она всем напомнила, что она нищая бюджетница, как будто остальные были не бюджетниками, а успевающими бизнесменами. Да и что она знает о бизнесе и о зарплатах вне бюджета. Главное, чтобы все думали, что она бедная, и испытывали к ней сочуствие, а остальное неважно.

Как только Майявати освободила место в сердце Сатьявати, оставив после себя пустоту, которая долго кровоточила, так тут же на это освободившееся пространство позарилась хищница Какубха, чьё жизненное кредо было «чужое — это то, что ещё не моё, но уже должно стать моим», и попыталась занять вакансию без очереди, без спроса, в своём обычном репертуаре. Ей и в голову не пришло поинтересоваться у самой Сатьявати, а хочет ли хозяйка сердца кого-то туда впускать после сильнейшего пожара. Какубха просто явилась и начала обустраиваться, как бездомная кошка, которая нашла тёплое местечко и считает его своим по праву наглости. Сатьявати, чья Атма-Сара (Сердцевина души) после разрыва с Майявати была ещё тогда в процессе заживления, с удивлением обнаружила, что её личное пространство оккупируют без приглашения. Пришлось делать резкое замечание, чтобы охладить пыл самозванки. Сатьявати с холодной вежливостью заметила, что она реже видит мужа, чем названную подругу, которая уже успела прописаться в её жизни без прописки. Получилось примерно как в старой поговорке: «Без меня меня женили, а спросить забыли». Только здесь не женили, а заселили чужую душу без ордера, предварительно не уточнив, готова ли эта душа принимать новых постояльцев. Какубха, конечно, обиделась. Ей казалось, что она приносит свет, тепло и участие, а ей указывают на дверь. Но Сатьявати к тому моменту уже усвоила железное правило: сердце — не проходной двор и не коммуналка. Впускать туда можно только тех, кто спрашивает разрешения, кто готов уважать границы и кто не будет разводить там свои тараканьи войны под видом «заботы». А те, кто врывается без стука, — не друзья, а захватчики. И с ними церемониться не стоит, ибо вежливость в таком случае — не добродетель, а соучастие в собственной оккупации.

И Сатьявати, чья Атма-Сара (Сердцевина души) к тому времени достаточно окрепла, совершила не просто разрыв, а взяла читту (вибрация сознания) Какубхи и дала ей такой импульс правды, что у той зазвенело не только в ушах, но и в прошлых реинкарнациях. Сатьявати не просто прекратила общение, но и сожгла все мосты без возможности паразитировать на её энергии, крадя и дорогое жизненное время. Не из жестокости, а из священной необходимости. Как сказано в писаниях: «Сато эва садху, асато на садху» — «С праведными — праведность, с неправедными — стена». Какубха была тем вирусом авидьи (ложное знание), которому нельзя позволить заразить твою атману (душа). Сатьявати оставила Какубху наедине с её вечным «ой, всё плохо», но уже без возможности перекладывать свою боль на других. Это был акт не гордыни, а вайрагьи (отречённость) от того, что тянет вниз.

Если ранее Сатьявати не умела говорить слово «НЕТ», то когда наконец научилась, сделала открытие: читта (вибрация сознания) Какубхи это слово не воспринимала совсем. Она категорически отказывалась принимать информацию, что в гостинице у Ириды больше нельзя отмечать праздники. Сатьявати пришлось много раз повторять причины, хотя свадхарма (собственный закон) каждого — не отчитываться перед теми, кто не желает слышать: есть обстоятельства, не зависящие от нас, и это проявление апариграхи (отсутствие жадности), а не жестокость. Точно так же с большим трудом Сатьявати, руководствуясь вайрагьей (отречённость), вырвала у неё из её птичьего куриного клюва ключи от своего кабинета, когда попыталась прекратить слишком тесное общение, ибо ати-санга (чрезмерная привязанность) ведёт к падению. Какубха просто вцепилась в ключи когтями хищницы, движимая лобхой (жадность) и ранней иллюзией, что ей всё позволено. А разочаровываться в нарушении планов, естественно, очень тяжело.

Ирония судьбы заключалась в том, как поняла позднее Сатьявати, что Какубху, при всей её токсичности, терзали самые простые человеческие муки. Её читту (вибрация сознания) разрывало от голода по трем вещам: по релаксу у моря, по настоящей любви и страсти, и по хоть какому-то празднику в душе. Но главное её поражение было в том, что её жизнь была на сто процентов реактивной, каждый значимый поступок совершался не от желания, а от страха: страх быть старой девой вынудил её выйти замуж за первого встречного, страх прослыть безродной вынудил завести ребёнка, страх остаться наедине с собой вынудил «дружить» с теми, кто готов был слушать её нытьё. Она была пустой особью, чьё существование определялось исключительно внешним шумом.

Вселенский закон суров, но справедлив: «Калах сарвани бхутани» — «Время пожирает всех». Тот, кто крадёт чужое время под предлогом скуки или жажды общения, — не манипулятор, а вор. И Какубха была именно «хронокарманницей». Пока Сатьявати пыталась диагностировать в ней хоть что-то осмысленное, та методично, день за днём, вытащила из её жизни пять лет. А после разрыва потребовалось ещё два года на восстановление собственной читты (вибрация сознания) — настолько глубоким был яд, который она оставила.

Размножалась Какубха, видимо «почкованием», как плесень в тёмном подвале. Она вырастила (вернее, просто родила) дочку по имени Какубхила (в переводе с санскрита — «Пустота, рождённая от кукушки»). Дочурка попыталась было сбежать от мамаши-вампирши, но увы — самскары (отпечатки ментальные) детства, намертво вшитые в сознание, оказались приговором. Какубхила выросла такой же опустошённой душой, не способной генерировать собственную радость. И единственную романтику она усматривала именно в нищете у помойки, снимая об этом видео и философствуя на тему «как всё плохо, и это нормально».

Самый изощрённый кармический бумеранг настиг Какубху именно от её дочери. Какубхила, в которую Какубха не вкладывала ни сил, ни средств в её развитие, собралась рожать второго ребёнка, погружаясь в пучину тотальной бедности, лишь бы не развиваться и не работать. Какубха, мечтавшая о блестящем будущем для своего продолжения, получила же своё идеальное отражение: её потомки множили ту самую нищету и несчастье, которые она так лелеяла в себе и культивировала наружу. Как сказано в Бхагавад-гите: «Йа надршта-пурвам» — «Ты получаешь то, о чём даже не мечтал, но что заслужил». Нищебродство рода стало её личным пожизненным наказанием. Каждый приходит к тому, к чему стремился. Она стремилась быть несчастной — и её клан стал вечным напоминанием об этом.

В итоге подруги, устав быть жилетками при её королевском нытье, одна за другой исчезли из её жизни. Какубха постепенно осталась в гордом одиночестве с полным осознанием, что её неудачные истории больше некому слушать, но с непоколебимой уверенностью, что виноваты в этом все, кроме неё. Люди должны, естественно, помогать друг другу, хотя бы минимально выслушав человека и его боль. Но катастрофа заключалась в том, что Какубха каждую свою пошаговую мелочь рассказывала по бесконечному кругу всем, кого она знает.

Так завершилась эта глава в жизни Сатьявати. Она не стала мстить Какубхе за украденное время. Она просто ушла, навсегда закрыв за собой дверь в Манас-Шмашан. Это был акт вайрагьи (отречённость) высшего порядка. Она оставила Какубху пережёвывать последствия собственных самскар (отпечатки ментальные), а сама отправилась туда, где читта-вритти (вибрация сознания) вибрируют в унисон с истиной, а не с обидой.

Мораль, выжженная в «Сердцевине души»: «Спаси себя сам». Ибо даже самый лучший целитель бессилен, если пациенту нравится его болезнь. Кришна дал каждому свободу выбора. Какубха выбрала своё страдание, и она получила его в полной мере.