АРЕВ 1943 год, Армения

Весна 1943 года выдалась холодной и скверной. Вот уже три месяца я не получала писем ни от брата, ни от любимого. Бесконечное чувство тревоги день за днём грызло меня изнутри. Каждый вечер я засыпала с надеждой увидеть во сне наши тополя, но сон мой был тяжёлым и беспокойным. До деревни доходили смутные слухи о том, что отряд, в котором служил мой брат, попал в окружение и плен, но ничего конкретного никто не знал.

Однажды после уроков студентов-отличников вызвали в деканат. Декан рассказал нам о новой инициативе института: из-за острой нехватки учителей в сельских школах нам предложили пройти трёхмесячные экспресс-курсы и вернуться в родные районы, чтобы работать учителями начальных классов. Поначалу эта идея мне совсем не понравилась: я училась на отлично, очень хотела получить полноценный диплом и мечтала преподавать математику старшеклассникам, а не возиться с малышами. Но, взвесив все за и против, я согласилась. Мне хотелось быть полезной родине в это страшное время, а ещё я понимала, что моё возвращение домой станет опорой для исхудавших от горя родителей. Конечно, я верила, что после войны обязательно вернусь в институт и доучусь.

Успешно окончив курсы, я попрощалась с Еран. Она осталась в столице и планировала после победы уехать учиться в аспирантуру в Москву. И вот летом 1943 года я вернулась в родную деревню. Меня сразу назначили учительницей, и я с трепетом и огромной радостью вошла в школьный класс.

У меня было двадцать три ученика — дети из нашей и соседней деревни. На первом уроке у меня от волнения перехватило дыхание, но постепенно я привыкла к своей новой роли, к ребятам и к этой новой, совсем взрослой жизни. С каждым днём я всё сильнее убеждалась в правильности своего выбора: я чувствовала, как сильно нужна здесь. Я оказалась в нужном месте в нужное время.

У нас с родителями всегда были прекрасные отношения, но сейчас, в эти тревожные дни, мы стали точно три ножки одного стола. Четвёртой ножкой был мой брат — солдат, о котором уже два месяца не было никаких вестей. Наш семейный «стол» держался прямо, но стоило мыслям о возможной гибели Овсепа или о муках плена заполнить комнату, как он начинал скрипеть и терять равновесие. Мы сходили с ума молча, никогда не произнося свои самые страшные опасения вслух. Моё состояние было ещё тяжелее, ведь я несла в себе двойную боль. Мои солдаты, мои крылья — брат и любимый — стояли перед глазами и днём, и ночью. Но эта неизвестность казалась даже лучше, потому что узнай мы страшную правду…

Я целиком отдавалась работе и сильно привязалась к детям. Преподавала им грамматику, арифметику, физкультуру, пение, рисование и труд. В школе катастрофически не хватало элементарных принадлежностей: ни учебников, ни тетрадей. Но у детей было колоссальное желание учиться, и я придумывала новые методы на ходу. Из разноцветных лоскутов я сшила буквы и цифры, набив их овечьей шерстью, — все примеры по математике мы решали с помощью этих мягких игрушек. Малыши, которые отродясь не видели нормальных игрушек, смотрели на них как на волшебство. Всем хотелось поскорее решить пример, чтобы просто подержать их в руках.

В ход шли не только самодельные цифры, но и дары природы, причём наш «инвентарь» менялся со сменой времён года: осенью мы считали на яблоках и картошке, зимой — на каштанах и жёлудях, весной — на полевых цветах, а ближе к лету — на ягодах шелковицы. Из-за отсутствия чернил и ручек (настоящая перьевая ручка была только у меня — подарок папы на день рождения) мои ученики писали деревянными прутиками на песке. Песок я выпросила у отца из его строительных запасов и насыпала в огромный старый таз для стирки. Получилась волшебная доска, на которой можно было писать и стирать бесконечно. А пописать моей чернильной ручкой в настоящей тетради я разрешала тому, кто не делал ни единой ошибки в диктанте, — это было лучшей мотивацией учить правила.

На физкультуре мы учились ходить строем, бегать трусцой, прыгать на одной ножке и ходить гуськом. Мы фантазировали, будто мы партизаны, которые должны пробраться незамеченными через лес или вынести с поля боя раненых товарищей. Не знаю, кому было веселее — мне или моим ученикам, но уроки пролетали на одном дыхании.

По понедельникам я приносила из сельской библиотеки самую красивую книгу — сборник сказок народов мира — и позволяла лучшему ученику недели самому полистать её. Книга была на русском языке, я читала её вслух и сразу переводила малышам. Перед каждым таким уроком я старалась найти интересные факты о той стране, чью сказку мы читали. В этом мне очень помогал папа. Он был невероятно эрудированным человеком: работал завхозом деревни, имел техническое образование и очень много читал. Каждую неделю я просила его разузнать что-нибудь интересное, и он всегда находил удивительные истории и легенды о заморских краях.

На уроках труда я учила девочек вязать, а мальчиков — пришивать пуговицы и управляться с иголкой, приговаривая, что будущим солдатам это обязательно пригодится. А ещё я старалась хотя бы раз в месяц побаловать своих детей войны чем-нибудь вкусным: мы вместе пекли нехитрые лепёшки прямо в классе. Так пролетел мой первый учительский год…

Папа без устали искал способы разузнать хоть что-то об Овсепе. После долгих расспросов и писем через дальних родственников ему удалось раздобыть адрес полевой почты командира полка, где служил брат. Он написал туда, и через три месяца пришёл ответ: «Ваш сын считается пропавшим без вести». Сперва мы обрадовались, решив: раз не убит, значит, живой. Но когда первый шок прошёл и мы начали анализировать скупые строчки, стало ясно, что он либо погиб в безымянной могиле, либо находится в концлагере. Что касается Андо, то от его сестры я узнала, что, по слухам, дошедшим через третьи уст, мой любимый тоже попал в плен.

Когда я услышала это, моё сердце остановилось. Я гнала прочь ужасные картины, которые пытались заполнить мой разум. Я запретила себе думать о плохом. Знала, что должна держаться, должна жить дальше, стать надёжным плечом для родителей и хорошим учителем для своих детей. Но по ночам от «сильной Арев» не оставалось и следа. Я теряла надежду, перечитывала старые письма моих мальчиков, вспоминала прошлые дни и плакала навзрыд. Когда слёзы кончались, я молилась за них, обещала себе не сдаваться и засыпала под утро.

Воспоминания стали моими неразлучными ночными гостями. Иногда мне казалось, что я начинаю забывать, как выглядели Андо и Овсеп. Я подолгу сосредотачивалась, пытаясь воскресить в памяти их голоса, улыбки, разрезы глаз, их манеру говорить. Я нанизывала на нить памяти, как драгоценные бусины, все наши встречи с Андо — от самой первой, робкой, в школе, до последней, на закате у абрикосового дерева, когда мы прижались друг к другу крепко-крепко и он впервые поцеловал меня…

Однажды, после очередной тяжёлой ночи, я уснула перед самым рассветом и снова оказалась на той зелёной лужайке. Даже во сне я поняла: это знак, мне нужно отыскать мои тополя и убедиться, что они целы. Но лужайка была пуста. Я бежала, бежала, задыхаясь, надеясь, что вот-вот за горизонтом покажутся их зелёные кроны. Казалось, я бегу целую вечность. Вокруг сгустился холодный туман, откуда-то издалека доносился грохот взрывов и гул самолётов — отголоски далёкого фронта. Вдруг впереди, сквозь пелену, я разглядела дерево. Оно стояло в полном одиночестве, его листва была пожелтевшей, а половина ветвей — совершенно голыми, и мёртвые листья ковром лежали на земле. В ужасе и слезах я проснулась…