Глава четвётрая

Глава четвёртая. В которой ванна наполняется водой, прибор приводится в готовность, а Рябов делает последнюю запись перед тем, как перестать быть человеком в привычном смысле этого слова

К концу третьей недели подготовка вышла на финишную прямую.

Оборудование, собранное Гореловым-младшим под руководством Лапина, занимало теперь весь главный зал подземной лаборатории. Это была увеличенная и усовершенствованная версия того, что Рябов построил в пещере, но с рядом принципиальных отличий.

 Во-первых, излучатель был настроен не на подавление воли, а на синхронизацию мозговых ритмов с внешним полем — тем самым, которое Бессонов называл «пси-частотой».

Во-вторых, вместо шлема использовалась ванна.

Ванна стояла в центре зала — громоздкая конструкция из керамо-гранита, подключённая к системе подогрева и фильтрации. Вода в ней поддерживалась при температуре тела — тридцать шесть и шесть, — а в толще воды были размещены излучатели, создававшие поле одновременно вокруг и внутри тела. Далее всё пространство ванной было помещено в огромную нержавеющую трубу, созданную по принципу зеркала Козырева с полностью идеальной структурой по золотому сечению.

 Идея принадлежала Лапину. «Вода — отличный проводник, — объяснил он. — Она снимает мышечное напряжение и позволяет полю проникать равномерно. Без воды тело сопротивляется, создаёт зоны интерференции. В воде вы будете как… как эмбрион в утробе».

— Как покойник в морге, — мрачно дополнил Рябов.

— Это тоже, — согласился Лапин, ничуть не смутившись.

В день испытания в лаборатории собрались все. Залесский проверял показания датчиков. Горелов колдовал над пультом управления. Кротова готовила шприцы — на случай, если потребуется экстренная седация. Лапин в последний раз перепроверял расчёты, бормоча под нос формулы. За стеклянной перегородкой, в наблюдательном пункте, сидел Лиханин — он приехал лично, что означало высший уровень важности. С ним были двое людей в штатском, которых Рябов никогда прежде не видел и которых ему не представили.

Рябов стоял у ванны, одетый в лёгкий комбинезон из специальной ткани, не мешавшей прохождению волн. Он был спокоен — точнее, ему казалось, что он спокоен. На самом деле это было не спокойствие, а та особая отстранённость, какая бывает перед прыжком с высоты: когда решение уже принято, и тело перестаёт сопротивляться, и остаётся только шагнуть.

Перед началом к нему подошла Кротова.

— Виктор Александрович, — сказала она (она единственная называла его по имени-отчеству), — я хочу записать ваш голос. Для протокола. Просто скажите, что вы чувствуете. Что думаете. Это важно — для тех, кто пойдёт после вас.

— Если кто-то пойдёт, — ответил Рябов.

— Если.

Она включила диктофон. Маленькая красная лампочка загорелась в полумраке зала.

Рябов помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — негромко, но отчётливо:

— Меня зовут Рябов Виктор Александрович. Бывший рядовой срочной службы. Бывший лидер религиозной группы «Путь». Бывший создатель прибора «Альфа-модифицированный». В настоящее время — добровольный участник эксперимента по переходу в иное измерение. Я знаю, что могу не вернуться. Я знаю, что могу умереть — или, что хуже, остаться там, где уже нет ни тела, ни времени. Но я иду. Не потому, что мне предложили сделку. А потому, что я хочу знать. Хочу понять, что я видел, когда надевал шлем. Кто говорил со мной. Куда ушли они — те шестеро научных исследователей.

Если это Бог их забрал,я хочу увидеть Бога. Если это просто поле — я хочу увидеть поле. В любом случае, это больше, чем то, что ждало меня здесь.

Он замолчал. Кротова ждала.

— И ещё, — добавил Рябов. — Если я не вернусь… пусть тот следователь, который ищет правду про Наталию, знает: я не убивал её. Я не знал. Я виноват в том, что не уберёг. Но не в том, что случилось. Это всё.

Он кивнул. Кротова выключила диктофон.

Откуда Рябов знал про Дронова? Он не знал. Но он предполагал — предполагал, что смерть Наталии не осталась незамеченной, что кто-то, где-то, задаёт вопросы. Он слишком хорошо изучил человеческую природу за время своего «учительства», чтобы в этом сомневаться.

— Пора, — сказал Залесский. — Вода готова. Поле настроено.

Рябов подошёл к ванне. Ступеньки. Бортик. Он ступил в воду, и она приняла его с той особой теплотой, какая бывает только у воды, нагретой точно до температуры тела, — ни горячо, ни холодно, никак. Как будто он вошёл в самого себя.

Лёг. Вода сомкнулась над плечами. Датчики на висках, на груди, на запястьях — тонкие проводки тянулись к пульту Горелова. Лапин в последний раз проверил расчёты и поднял большой палец.

Залесский склонился над ним:

— Виктор Александрович, начинаем. Частота будет повышаться медленно. Вы должны расслабиться и не сопротивляться. Если почувствуете боль, спазм, панику — дайте знак. Поднимите руку. Мы прервём.

— Не прервёте, — сказал Рябов. — Я знаю. На определённой частоте я уже не смогу поднять руку.

Залесский промолчал. Потому что Рябов был прав.

— Тогда — удачи, — сказал профессор.

— Это не удача, — ответил Рябов. — Это физика.

Он закрыл глаза.

Гул генераторов усилился. Вода вокруг него завибрировала — сначала едва заметно, потом сильнее. Частота росла. Четыре герца. Пять. Шесть. Теменная доля входила в резонанс — Рябов чувствовал это как знакомое, почти родное покалывание в затылке.

Семь герц.

Мир начал отодвигаться. Не исчезать — именно отодвигаться, как отодвигается берег, когда лодка выходит в открытое море. Голоса в зале стали глуше. Свет потускнел. Осталась только вода — тёплая, невесомая, — и гул, который теперь звучал не снаружи, а внутри.

Восемь герц.

Тело стало чужим. Он больше не чувствовал рук, ног, дыхания. Он был точкой. Точкой в пустоте. И пустота эта была не чёрной, а какой-то… перламутровой. Как внутренняя сторона раковины. Как северное сияние, которое он однажды видел на заставе — одно-единственное, бледное, но незабываемое.

Девять герц.

И — переход.

Он даже не заметил, когда это произошло. Просто в какой-то момент пустота перестала быть пустотой. В ней проступили контуры, как тени предметов. Не звуки — отзвуки звуков. И в этом разреженном, едва намеченном пространстве что-то шевельнулось. Что-то, бывшее здесь до него.

— Здравствуй, — сказал Голос.  Мы ждали тебя.

И Рябов понял: он на месте. Переход состоялся.

А в лаборатории, за стеклом, приборы зафиксировали то, что Лапин позже назовёт «точкой сингулярности»: на доли секунды все показатели Рябова — энцефалограмма, кардиограмма, дыхание — одновременно выровнялись, словно их начертили под линейку. А затем — упали почти до нуля.

Почти. Но не до нуля.

Тело в ванне оставалось живым. Дышало. Кровь бежала по сосудам. Но сознания в нём больше не было.

— Ушёл, — прошептал Лапин.

И никто в зале не знал, что добавить к этому.

Конец четвёртой главы.