Глава 5

ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Серия вторая

Глава пятая. В которой герой пересекает порог, встречает стражей, не имеющих плоти, и узнаёт цену, которую ещё не готов заплатить

Голос стих, и тишина, пришедшая ему на смену, была не просто отсутствием звука — она была субстанцией. Рябов чувствовал её кожей, хотя кожи больше не имел; слышал костями, хотя кости остались там, в тёплой воде под стеклянным потолком лаборатории. Он висел в перламутровой пустоте и был точкой. Точкой, которая помнила, что когда-то была человеком.

Потом пространство начало проявляться. Не как картинка — как ощущение структуры. Словно кто-то невидимый чертил линии прямо в его сознании, и линии эти складывались в коридор. Коридор был бесконечным и не имел стен в привычном смысле — скорее, он был направлением. Вектором. Туда.

Рябов двинулся. Само движение было непривычным — не шаги, не полёт, а что-то среднее: намерение, преобразованное в перемещение. Он подумал «вперёд» — и оказался впереди. Подумал «быстрее» — и пространство смазалось, как вода, в которую бросили камень.

Коридор закончился внезапно. Перед ним возникло нечто, что он сперва принял за стену, — но стена шевелилась. Она состояла из множества отдельных элементов, переливающихся золотом и зеленью, и каждый элемент был живым. Жуки. Огромные, размером с добрую собаку каждый, они ползали друг по другу, образуя барьер, уходящий в бесконечность во все стороны. Их надкрылья отливали металлом. Их глаза — множество фасеточных линз — смотрели на Рябова одновременно все, и в этом взгляде не было ни враждебности, ни любопытства. Только функция. Они были здесь, чтобы не пропускать.

— Пропуск, — сказали они. Не голосом — вибрацией, прошедшей сквозь Рябова, как звук колокола сквозь туман. — Предъяви пропуск.

Рябов не испугался. Там, на земле, он, возможно, дрогнул бы — но здесь, в этой среде, страх работал иначе. Он был не чувством, а информацией. Сигналом. И сигнал этот можно было отключить.

— У меня нет пропуска, — ответил он. — Я пришёл сам.

Скарабеи зашевелились быстрее. Их золотые панцири заскрежетали друг о друга, и звук этот напоминал скрежет несмазанных шестерён — древних, как сама Вселенная, и таких же равнодушных.

— Без пропуска — нельзя. Таков Закон.

— Я не знаю Закона.

— Узнаешь. Развернись. Вернись.

Рябов не двинулся. Он висел перед стеной из хитина и золота и чувствовал, как внутри него — внутри того, что теперь заменяло ему тело, — поднимается знакомое ощущение.

То самое, что он испытывал, когда включал излучатель в кинотеатре. То самое, что наполняло его в пещере, когда он надевал шлем. Сила. Не та, что даётся приборами, — другая. Его собственная. Накопленная за месяцы сеансов, впитавшаяся в каждую клетку его мозга и теперь, после перехода, освобождённая от телесных ограничений.

Она выплеснулась наружу без его приказа — просто потому, что её стало слишком много.

И скарабеи отступили.

Не расступились — именно отступили, как отступают солдаты перед тем, кто выше званием. Их фасеточные глаза уставились на что-то над плечом Рябова — туда, где ничего не было, — и в их коллективном сознании прозвучал приказ, которого Рябов не слышал, но результат которого видел. Стена разошлась. Коридор открылся.

— Проходи, — провибрировали они. — Тебя ждали. Но помни: Закон — для всех. Даже для тех, кто проходит.

Рябов двинулся вперёд и оказался в Астрале.

Впоследствии, когда он пытался описать это место — сначала Лапину, потом Кротовой, потом самому себе в минуты ночных бдений, — он не находил слов. Астрал не был городом. Не был равниной. Не был лесом. Он был собранием обломков всех этих понятий, сваленных в одну кучу неведомым архитектором, который то ли сошёл с ума, то ли, напротив, обладал замыслом, недоступным человеческому разуму.

Здания стояли под невозможными углами. Некоторые из них росли из мостовой корнями вверх. Другие парили в воздухе, медленно вращаясь вокруг своей оси, и окна их светились тусклым, умирающим светом. Улицы обрывались в пустоту. Лестницы вели в никуда. Площади были уставлены статуями, но статуи эти двигались — медленно, едва заметно, словно запертые в камне существа пытались освободиться.

Неба не было. Вместо него — что-то вроде купола, сотканного из тех же перламутровых нитей, что и коридор. Эти нити постоянно рвались и сплетались заново, и Рябов понял: это время. Вернее, его отсутствие. В Астрале не было линейного времени — только вечное «сейчас», которое дышало, пульсировало и переписывало само себя каждое мгновение.

Лапин, услышав позже описание, назвал бы это квантовой запутанностью макроуровня: каждая частица здесь была связана с каждой, каждое событие отражалось во всех остальных одновременно, и прошлое нельзя было отделить от будущего, потому что они существовали в одной точке. Но Рябов не знал таких слов. Он просто чувствовал: здесь всё связано. Всё влияет на всё. И он — часть этой связи.

Он шёл по улицам Астрала, и улицы менялись под его шагами. Иногда ему казалось, что он узнаёт обломки реального мира: вот это здание напоминало кинотеатр «Октябрь», вот это — казарму на заставе, вот это — дом матери в городе N. Но сходство было зыбким, как воспоминание, которое пытаешься удержать при пробуждении, — оно ускользало, стоило лишь сосредоточиться.

Он искал. Что именно — он не знал, но где-то в глубине того, что осталось от его сознания, билась мысль: здесь есть ответ. Здесь есть кто-то.

И он нашёл.

Она стояла у стены разрушенного здания, напоминавшего библиотеку, — стеллажи с книгами уходили в бесконечность, но книги были пустыми, их страницы шевелились, как живые, и на них не было ни буквы. Наталия выглядела так же, как в их последний вечер: та же усталая складка у губ, та же седая прядь в тёмных волосах, то же пальто с потёртым воротником. Но глаза — глаза были другими. В них больше не было ни надежды, ни отчаяния. Только знание. Спокойное, почти равнодушное знание.

— Ты пришёл, — сказала она. Голос её звучал как эхо — далёкое, но ясное.

— Наталия…

— Не подходи. — Она подняла руку, и Рябов остановился, хотя расстояние между ними было шагов десять. — Ты ещё не готов быть рядом со мной. Ты ещё… тёплый.

— Я не знал. Про Блейка. Я не знал, что он сделает.

— Я знаю, что не знал. — Она говорила без укора, просто констатировала факт. — Я здесь не для того, чтобы обвинять. Я здесь, чтобы предупредить. Дальше идти опасно. Ты видел стражей. Дальше будут другие. И они не отступят.

— Кто они?

— Те, кто охраняет Хроники. Акашийские записи. Память всего, что было, есть и будет. — Она повела рукой, и пространство вокруг них дрогнуло, пошло рябью. — Ты думаешь, что попал сюда случайно? Ты думаешь, что переход — это просто смена декораций? Нет. Это экзамен. Ты стоишь на пороге, и порог этот охраняют. Не все проходят.

— Но ты прошла.

— Я не прошла. — Она улыбнулась, и улыбка эта была печальнее, чем слёзы. — Меня убили. Убитые не проходят. Они застревают. Я здесь, потому что меня держит здесь что-то. Может быть, ты. Может быть, моя собственная глупость.

Рябов хотел подойти, но снова остановился. Что-то держало его — не её слова, а само пространство, которое между ними сгустилось, как невидимое стекло.

— Блейк, — сказал он. — Это он тебя…

— Да. Англичанин. Он пришёл в тот вечер, когда ты собирался уезжать. Я не знала, кто он. Думала — ещё один проверяющий. Он спросил про тебя. Про прибор. Про пещеру. Я не ответила. Тогда он ударил.

Рябов молчал. Слова были не нужны — здесь, в Астрале, они вообще значили меньше, чем там. Но он всё равно произнёс:

— Я найду его.

— Не надо. — Наталия покачала головой. — Месть — это привязка. Привязка — это клетка. Ты не для этого сюда пришёл. Ты пришёл, чтобы увидеть.

Она повернулась и пошла вглубь библиотеки. Рябов двинулся следом — на этот раз пространство пропустило его. Они шли между стеллажами, и пустые книги шелестели страницами, словно переговариваясь на языке, которого Рябов не знал, но почти понимал.

Она остановилась у камня. Камень был чёрным, отполированным до зеркального блеска, и стоял на постаменте, исчерченном символами. Символы были незнакомыми, но Рябов узнал один: расходящиеся круги. Символ «Пути». Только здесь он выглядел иначе — древним, изначальным, словно его не придумали, а обнаружили.

— Коснись, — сказала Наталия.

— Что это?

— Вход. В Хроники. Ты хотел знать, кто говорил с тобой в пещере. Ты хотел знать, куда ушли они — те шестеро. Коснись — и увидишь.

Рябов протянул руку.

Камень был холодным — настоящим, физическим холодом, который он почувствовал даже здесь, в бесплотном мире. И в тот же миг Астрал исчез.

Он стоял в пещере.

Та самая лаборатория. Бетонные стены. Кресло со следами креплений. Шлем на кронштейне. Стол с разбросанными бумагами. Всё — как в тот день, когда он нашёл её, только теперь помещение было залито светом, и в нём находились люди.

Шестеро.

Двое у пульта. Один у кресел. Женщина с планшетом — та самая Вера Сергеевна Кротова, только моложе, без седой пряди, в строгом лабораторном халате. И пожилой человек с бородкой клинышком — профессор Бессонов, Рябов узнал его по фотографии из досье.

Они спорили. Рябов не слышал слов — картинка была немой, — но видел жесты, выражения лиц, напряжение в позах. Бессонов настаивал. Кротова возражала. Остальные слушали.

Потом Бессонов сказал что-то решительное — и сел в кресло. Надел шлем. Кротова, поколебавшись, включила прибор.

Рябов видел, как частота росла. Видел, как лицо Бессонова менялось — напряжение уходило, сменяясь выражением того самого детского восторга, который он столько раз наблюдал у своей паствы. Видел, как остальные пятеро переглянулись — и один за другим начали падать.

Не в обморок. Их тела оставались стоять — застывшие, пустые, как сброшенная одежда. А сознания — Рябов видел их как светящиеся сгустки, отделявшиеся от тел и уходящие куда-то вверх, сквозь бетон, сквозь землю, сквозь тайгу.

Они не умирали. Они перемещались.

И в последний момент, перед тем как картинка погасла, Рябов увидел их лица. Все шесть — застывшие, но живые. Они смотрели куда-то, куда он ещё не мог смотреть. Туда, где не было ни Астрала, ни Хроник, ни даже пустоты.

Туда, где начиналась Новая Земля.

Видение схлынуло. Он снова стоял у камня, и Наталия держала его за руку — вернее, за то, что здесь заменяло руку.

— Ты видел, — сказала она.

— Да. Куда они ушли?

— На другой вибрационный уровень. Мы называем это Новой Землёй. Но название не важно. Важно то, что там — другие законы. Здесь, в Астрале, ещё действует физика — пусть искажённая, пусть квантовая, но физика. Там — нет. Там реальность творится сознанием. Там мысль и материя — одно.

— Я хочу туда.

— Я знаю.

Наталия отпустила его руку и отступила. Лицо её стало строгим, почти торжественным.

— Тогда слушай. Я говорила с Ними. С теми, кто выше скарабеев. Кто выше Астрала. Кто выше всего, что ты можешь представить. — Она сделала паузу. — Они сказали: ты можешь пройти. Но есть условие.

— Какое?

— Ты должен вернуться. Сначала — на землю. В своё тело. В свою жизнь. И там, на земле, ты должен пожертвовать собой ради любимого человека. Не ради идеи. Не ради человечества. Ради одного-единственного человека. Только тогда тебе дадут пропуск. Но ты никому не должен рассказывать, что учёные вернулись и что они с тобой сейчас на земле.

Рябов молчал. Слова Наталии падали в него, как камни в воду, расходясь кругами. Пожертвовать собой. Ради любимого человека. Он думал о матери — но это было не то. Думал о Кайсарове — но Кайсаров был не любимым человеком, а искуплением. Думал о Наталии — но Наталия была мертва.

— У меня нет любимого человека», — сказал он.

— Есть, — ответила она. — Просто ты ещё не знаешь.

Пространство вокруг них начало меркнуть. Камень, стеллажи, лицо Наталии — всё теряло чёткость, растворялось в перламутровой дымке. Рябов чувствовал, как его тянет назад — мягко, но неумолимо, как течение реки тянет пловца.

— Ты вернёшься, — донёсся голос Наталии уже издалека. — А когда сделаешь то, что должен, — придёшь снова. И мы встретимся. Уже по-настоящему.

— Подожди! — крикнул Рябов. — Я не знаю, что делать! Я не знаю, кто…

Но Астрал уже исчез. Осталась только темнота, тёплая вода и гул генераторов, становившийся всё громче.

Он открыл глаза.

Над ним был стеклянный потолок лаборатории. За стеклом — встревоженные лица. Лапин, прижавшийся носом к стеклу, как ребёнок к витрине. Кротова с диктофоном в руке. Залесский, склонившийся над приборами. Горелов у пульта.

— Возвращается! — крикнул кто-то. — Частота падает! Он возвращается!

Рябов лежал в тёплой воде и смотрел в потолок. Тело было чужим, непослушным, как плохо подогнанный костюм. Но оно было. Он вернулся.

Он вернулся, чтобы пожертвовать собой.

Вот только он пока не знал ради кого.

Конец пятой главы.