Глава 7

ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Серия вторая

Глава седьмая. В которой герой рассказывает о виденном, заключает сделку с теми, кто держит его на привязи, и находит человека, ради которого стоит умереть, — но всё идёт не так, как он рассчитывал

Допрос вёл лично Лиханин. Не в камере, не в серой комнате без окон — в зале совещаний, больше похожем на университетскую аудиторию, чем на помещение для следственных действий. Длинный стол, покрытый зелёным сукном. Графин с водой. Пепельница — Лиханин курил, и курил много, не спрашивая разрешения.

Вдоль стен стояли стулья, на которых разместились все: Залесский с блокнотом, Горелов-младший с каменным лицом, Кротова с неизменным диктофоном, Лапин, нервно крутивший в пальцах карандаш. И ещё двое в штатском — те самые молчаливые люди, которых Рябов видел в наблюдательном пункте перед переходом и которых ему так и не представили. Они сидели в углу, не задавали вопросов, но само их присутствие создавало ощущение, что здесь решается не только научная, но и государственная задача.

Рябов сидел напротив Лиханина. Он был бледен — три дня после возвращения из Астрала он провёл под капельницами, восстанавливая водно-солевой баланс и проходя бесконечные тесты.

Тело ещё помнило ванну, помнило переход, помнило то особое, ни с чем не сравнимое ощущение развоплощения, когда ты перестаёшь быть материей и становишься сигналом. Но сознание было ясным. Даже более ясным, чем прежде, — словно путешествие в иное измерение прочистило ему мозги, сняло какую-то плёнку, о существовании которой он и не подозревал.

— Рассказывайте, — сказал Лиханин, закуривая очередную папиросу. — Всё. С самого начала. С того момента, как вы закрыли глаза в ванне.

И Рябов начал рассказывать.

Он говорил долго — часа два, может, больше. О коридоре из перламутрового света. О скарабеях, преградивших путь. О золотых надкрыльях и фасеточных глазах. О вибрации, которую нельзя назвать голосом, но которая требовала пропуск. О том, как сила — его собственная сила, накопленная за месяцы сеансов, — выплеснулась наружу и заставила стражей расступиться.

— Что это была за сила? — перебил Залесский. — Вы можете её описать?

— Нет, — честно ответил Рябов. — Это как описывать цвет слепому. Я не знаю, откуда она взялась. Может, это остаточное воздействие прибора. Может, мой мозг адаптировался к полю и начал его генерировать самостоятельно. Может, это просто я сам — тот, кем я стал.

Залесский записал что-то в блокноте. Лапин перестал крутить карандаш и подался вперёд — он слушал с тем выражением лица, с каким физик слушает рассказ о только что открытой элементарной частице: жадно, недоверчиво, с жадным желанием разобрать феномен на формулы.

Рябов продолжил. Он рассказал об Астрале. О городе, который не был городом. О зданиях, стоящих под невозможными углами. О статуях, которые двигались. О времени, которое там не течёт, а существует одновременно во всех точках. О библиотеке с пустыми книгами. О камне, к которому его подвела Наталия.

При упоминании Наталии Кротова подняла голову и переглянулась с Лиханиным. Тот едва заметно кивнул.

— Вы говорили с ней? — спросила Кротова.

— Да.

— О чём?

Рябов помолчал. Вспоминать Наталию было больно — даже теперь, даже после всего, что он пережил. Астрал не смягчил эту боль. Наоборот: там, где чувства становились почти физическими субстанциями, боль от потери ощущалась острее. Как ожог, который не заживает.

— Она рассказала, кто её убил. Блейк. Артур Блейк. Британский агент. Она не знала его имени, но описала. Высокий. Серое пальто. Удар в основание черепа. Она не мучилась.

В комнате повисла тишина. Лиханин стряхнул пепел в пепельницу и сказал:

— Мы знаем про Блейка. Продолжайте.

— Она подвела меня к камню. Сказала: «Коснись — и увидишь». Я коснулся. И увидел их.

— Кого? — спросил Залесский.

— Их, — повторил Рябов и обвёл взглядом собравшихся. — Шестерых. Тех, кто работал в пещере. Профессора Бессонова и остальных. Я видел, как они уходили. Как садились в кресло. Как включали прибор. Как их сознания отделялись от тел и поднимались сквозь землю, сквозь тайгу, сквозь всё. Они не погибли. Они перешли.

— Куда? — Это спросил уже Лапин, и голос его дрогнул. — Куда они перешли?

— На другой вибрационный уровень. Наталия назвала это Новой Землёй. Место, где работают другие законы. Где мысль и материя — одно.

— Вы можете описать это место? — Залесский почти вскочил со стула, но вовремя сдержался.

— Нет. Я его не видел. Я только видел, как они уходили туда. Но я знаю, что оно существует. И я знаю, как туда попасть.

Лиханин затушил папиросу и отодвинул пепельницу.

— Продолжайте.

И тогда Рябов рассказал самое главное. Об условии. О том, что ему сказали — или дали понять — те, кто выше скарабеев. Вернись. Пожертвуй собой ради любимого человека. И тогда получишь пропуск.

— Любимого человека, — повторил Лиханин. — Кого именно?

— Я не знаю. Я должен найти.

После этих слов допрос перестал быть допросом и превратился в обсуждение. Залесский настаивал на том, что «условие» — не более чем проекция подсознания Рябова, архетипический сюжет, который его мозг облёк в форму мифа. Лапин возражал: в мире, где сознание может существовать отдельно от тела, где квантовая запутанность работает на макроуровне, архетип и реальность неразличимы. Кротова предлагала рассматривать условие как психотерапевтический феномен — возможно, Рябову нужно не буквально пожертвовать собой, а символически отказаться от чего-то, что он считает частью себя. Горелов молчал. Молчали и люди в штатском.

— Допустим, — сказал наконец Лиханин. — Допустим, всё это правда. Допустим, вам действительно нужно пожертвовать собой ради кого-то. Что вы предлагаете?

— Отпустите меня, — сказал Рябов.

В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как вода капает из графина, хотя графин стоял закрытый и из него ничего не капало — просто всем показалось.

— Отпустить? — переспросил Лиханин. — Вы — особо опасный государственный преступник. Вас суд ещё не осудил только потому, что мы не передавали дело в суд. И вы хотите, чтобы вас отпустили?

— Не навсегда. На время. Дайте мне месяц. Я найду того, ради кого должен умереть. Я выполню условие. А потом вернусь — и мы проведём второй переход. Уже полноценный. С документированием, с вашими приборами, со всем, что вы захотите.

— А если вы не вернётесь?

— Тогда у вас останется тело. Лежащее в ванне. Дышащее. Вы сможете изучать его десятилетиями.

Лиханин помолчал. Потом посмотрел на людей в штатском. Один из них едва заметно пожал плечами — мол, решайте сами.

— Мы обсудим это без вас, — сказал Лиханин.

Рябова вывели. Он сидел в комнате ожидания, пил тёплый чай из пластикового стаканчика и думал. Думал о том, кто может быть этим «любимым человеком». Мать? Да, он любил мать. Но жертва ради матери — это слишком очевидно. Слишком просто. Наталия? Она мертва, и жертва ради мёртвых не считается — так, во всяком случае, ему казалось. Кайсаров? Он уважал его, но любимым человеком Кайсаров не был. Кто же тогда?

Он перебирал в памяти лица. Старшина Ковригин. Капитан Шмелёв. Гаврилюк. Повар с заставы, имени которого он так и не запомнил. Виктор, его правая рука в «Пути». Женщина из библиотеки — нет, не Наталия, другая, которая плакала на первом собрании. Лапин? Кротова? Лиханин?

Никто не подходил. Искомого человека не было в его прошлом. Значит, он должен быть в будущем.

Через час его снова ввели в зал совещаний. Лиханин стоял у окна, остальные сидели на своих местах.

— Мы приняли решение, — сказал полковник. — Вас не отпускают. Вас переводят на особый режим. Вы будете жить в Москве, на конспиративной квартире. С вами постоянно будет находиться сопровождающий — офицер Управления. Передвижения — только с ним. Контакты — только с его ведома. Срок — две недели. Если за это время вы найдёте того, кого ищете, — мы продолжим разговор о втором переходе. Если нет — вы возвращаетесь в лабораторию и больше не ставите условий.

— Две недели мало, — сказал Рябов.

— А больше никто и не даст.

Рябов кивнул. Спорить было бессмысленно.

Сопровождающим оказался капитан Горелов — тот самый, что отвечал за оборудование. Выбор был очевиден: Горелов знал Рябова, знал, на что тот способен, и, в отличие от других, не испытывал к нему ни симпатии, ни научного интереса. Только холодную, профессиональную враждебность. Идеальный надзиратель.

Они вышли из лаборатории серым декабрьским утром. Снег ещё не лёг, но лужи подмёрзли, и воздух был колючим, как иголки. Горелов сел за руль неприметной «Волги», Рябов — на заднее сиденье, и они поехали в город.

Конспиративная квартира располагалась в Кузьминках, в панельной девятиэтажке, на седьмом этаже. Две комнаты, кухня, совмещённый санузел. Обстановка — стандартная, безликая, словно её собирали по каталогу «Как должна выглядеть квартира человека, которого не существует». Рябову выделили одну комнату, Горелов занял другую. На кухне — электрочайник и печенье. В коридоре — телефонный аппарат без диска, только для входящих.

— Ваш график, — сказал Горелов, кладя на стол лист бумаги. — С восьми до десяти — завтрак и сборы. С десяти до восемнадцати — поиски. С восемнадцати до двадцати — ужин и отчёт. С двадцати до восьми — нахождение в квартире. Вопросы?

— У меня нет вопросов, — ответил Рябов. — У меня есть просьба.

— Какая?

— Не ходите за мной по пятам. Дайте мне самому искать. Я не убегу. Мне некуда бежать.

Горелов подумал и кивнул. Он не стал говорить, что за Рябовым всё равно будут следить — другие люди, в штатском, которых он не увидит. Но Рябов и так это знал.

На следующее утро он начал поиски.

Он не знал, кого ищет. Это было самое трудное. Он знал только, что должен найти человека, ради которого сможет умереть, — и это должно быть не абстрактное человечество, не идея, не долг, а конкретное лицо, конкретная судьба, конкретная боль. Человек, которого он сможет полюбить — или уже любит, сам того не сознавая.

Он ходил по Москве. По многолюдным улицам, по площадям, по переходам метро. Он вглядывался в лица прохожих — тысячи лиц, проплывавших мимо, как льдины по реке. Он сидел на скамейках в парках, на вокзалах, в очередях за хлебом. Он заходил в церкви — не молиться, а смотреть на тех, кто молится. Он бродил по рынкам, по больничным дворам, по задворкам, где собирались те, кому некуда было идти.

Он искал женщину. Ему почему-то казалось, что это должна быть женщина, — может быть, потому, что Наталия была женщиной, мать была женщиной, и всё, что он знал о любви, было связано с женщинами. Он искал глаза, которые зацепятся за его глаза. Руку, которая дрогнет в его руке. Голос, который зазвучит иначе, чем все остальные.

Но проходили дни, а он не находил.

На пятый день он оказался на Киевском вокзале. Был вечер. За окнами вагона-ресторана горели огни, но Рябов не заходил внутрь — он стоял у расписания поездов и смотрел на табло, хотя ему никуда не нужно было ехать. Люди спешили мимо с чемоданами, с детьми, с мешками — обычная вокзальная суета, в которой каждый занят своим и никому нет дела до одинокого человека в поношенной куртке.

Именно здесь он его и увидел.

Мужчина сидел на деревянной скамейке в углу зала ожидания, сгорбившись и прижимая руку к правому боку. Ему было лет пятьдесят, может, чуть больше. Лицо — серое, измождённое, с теми глубокими складками у рта, какие оставляет долгая, непрекращающаяся боль. Одет он был бедно, но чисто: старое пальто с чужого плеча, заштопанный шарф, ботинки, видавшие лучшие времена. Рядом на скамейке стоял небольшой фибровый чемодан, перевязанный бельевой верёвкой, — с такими ездили в пятидесятых, теперь таких уже не делали.

Рябов прошёл бы мимо — он прошёл мимо десятков таких же усталых, больных, потерянных людей за эти дни, — но что-то остановило его. Не взгляд, не жест, не слово. Запах. Тот самый, почти забытый запах, который он помнил с детства: лекарства, карболка и что-то ещё, неуловимое — так пахло в больнице, где лежал его отец перед смертью. Отец умер, когда Рябову было двенадцать, и с тех пор этот запах вызывал у него не страх, а странное, почти родственное чувство.

Он подошёл и сел рядом.

— У вас что-то болит, — сказал он. Это не было вопросом.

Мужчина поднял голову и посмотрел на него. Глаза у него были желтоватые, с лопнувшими сосудиками, — глаза человека, чей организм медленно, но верно отравляет сам себя.

— Печень, — сказал он коротко. — Уже полгода. Врачи говорят — цирроз. Говорят — нужна пересадка. А где я её возьму? Очередь на два года. Я два года не проживу.

Он говорил спокойно, без надрыва, как говорят о том, с чем уже смирились. Рябов смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то сдвигается — не мысль, не эмоция, а что-то более глубокое, на уровне того самого поля, которое он когда-то научился создавать.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Михаил. Михаил Семёнович. А вас?

— Виктор. Просто Виктор.

Они разговорились. Михаил Семёнович оказался бывшим учителем географии из Твери. Жена умерла пять лет назад. Детей не было. Родственников — никого, кто мог бы помочь. Когда врачи поставили диагноз, он продал всё, что имел, и поехал в Москву — здесь, говорили, делают пересадки, здесь есть шанс. Но шанс оказался призрачным. Очередь, квоты, бюрократия — всё это было для него, человека без связей и без денег, непреодолимой стеной.

— Я уже не надеюсь, — сказал он. — Просто жду. Здесь тепло, вокзал. На улице холодно. А в больнице холоднее, чем на улице.

— Где вы ночуете?

— Здесь же. Привык. Меня уже знают, не гонят. — Он слабо улыбнулся. — Я им историю про Наполеона рассказывал. Как он в Москву вошёл. Им понравилось.

Рябов сидел рядом с этим человеком — старым, больным, никому не нужным, — и вдруг понял. Не умом. Не логикой. Всем своим существом. Вот он. Тот самый. Не женщина. Не возлюбленная. Не мать. Просто человек. Просто боль. Просто жизнь, которая угасает, и никто об этом не знает, никому нет дела.

И он понял ещё кое-что. У него — у Рябова — здоровая печень. Он прошёл медицинские проверки в лаборатории, его организм был в порядке, несмотря на всё, что он с ним делал. И он мог отдать часть своей печени этому человеку. Операция была рискованной, но возможной. И если он умрёт на столе — что ж, это и будет жертва. Та самая.

— Михаил Семёнович, — сказал он. — У меня есть предложение.

На следующий день Рябов явился в лабораторию в сопровождении Горелова и изложил свой план. Лиханин выслушал его молча, потом долго смотрел в окно, потом сказал:

— Вы понимаете, что это — ваш конец? Если операция пройдёт успешно — вы останетесь живы, но условие не будет выполнено. Если нет — вы умрёте, и мы никогда не узнаем, что там, в вашем Астрале, на самом деле.

— Понимаю.

— И вы всё равно готовы?

— Готов.

Лиханин переглянулся с Кротовой. Та покачала головой, но ничего не сказала. Залесский нервно барабанил пальцами по столу. Лапин смотрел на Рябова так, словно впервые увидел его по-настоящему, — без научного голода, без профессионального интереса, просто как человека, который собрался умереть за другого.

— Хорошо, — сказал Лиханин. — Мы это организуем. Но предупреждаю: донорство — не прогулка в парке. Вы ляжете под нож. И мы не можем гарантировать, что вы проснётесь.

— Я знаю, — ответил Рябов.

Операцию назначили на двенадцатое декабря. Закрытая клиника, подведомственная Управлению. Лучшие хирурги. Стерильная палата. Михаила Семёновича привезли за день до этого — он до последнего не верил, что всё это правда, что какой-то незнакомый человек, случайно встреченный на вокзале, согласился отдать ему часть своей печени.

— Почему? — спросил он Рябова, когда их разместили в соседних палатах. — Почему ты это делаешь? Ты меня не знаешь. Ты мне ничего не должен.

— Так надо, — ответил Рябов. — Ты не поймёшь.

— А ты объясни.

Рябов подумал. Астрал, скарабеи, Новая Земля — всё это было слишком громоздким, слишком невероятным для человека, который всю жизнь преподавал детям географию и верил только в то, что можно увидеть на карте.

— Я верю, — сказал он наконец, — что каждая жизнь имеет смысл. И что иногда, чтобы обрести свой смысл, нужно спасти чужую жизнь.

Михаил Семёнович ничего не ответил. Но в его желтоватых, усталых глазах блеснули слёзы.

В операционной было холодно. Яркий свет бил в глаза, и Рябов, лёжа на столе и глядя в белый потолок, думал о том, что этот свет — совсем не тот, что он видел в Астрале. Тот был перламутровым, живым, дышащим. Этот — мёртвый. Медицинский. Безжалостный.

Анестезиолог склонился над ним с маской.

— Считайте до десяти.

— Один. Два. Три. Четыре…

На цифре «пять» он провалился в темноту.

Но темнота оказалась не пустой.

Он снова был в коридоре. Снова видел перламутровые нити. Снова слышал вибрацию, которая не была звуком. Но теперь коридор не вёл никуда — он был закрыт. И у закрытых врат стояла Наталия.

— Ты не выполнил условие, — сказала она. — Ты почти выполнил, но почти — не считается.

— Я пытался, — ответил Рябов. — Я действительно хотел отдать жизнь за него.

— Знаю. Но жертва должна быть полной. А ты ещё нужен. Там, на земле. Иди обратно. И помни: любимый человек — это не тот, за кого ты умираешь. Это тот, ради кого ты живёшь. Это разное.

Она коснулась его лба, и мир взорвался светом.

Он открыл глаза в палате.

Операция прошла успешно. Хирурги сделали всё, что должны были. Михаил Семёнович получил новую печень — вернее, часть печени Рябова, — и его шансы на выживание выросли в разы. Сам Рябов был слаб, но жив. Жертва не состоялась.

А через два дня его перевели обратно в лабораторию.

— Вы пытались, — сказал Лиханин. — Мы оценили. Но теперь — наше время. Ваше условие не выполнено, и мы больше не можем ждать. Готовьтесь ко второму переходу. Завтра.

— Я не готов, — сказал Рябов.

— А вас никто не спрашивает.

Его не спрашивали. Его вели по коридору — Горелов слева, санитар справа, — и он чувствовал себя не испытуемым, не добровольцем, а предметом. Инструментом. Ресурсом. Впервые за долгое время он вспомнил, что такое беспомощность. Не та, что была на заставе, когда он боялся медведя. Не та, что была в пещере, когда он, сидя в кресле, не знал, сработает ли шлем. А другая, глубокая, животная беспомощность — когда твоё тело, твой разум, твоя судьба больше тебе не принадлежат.

Ванна была уже наполнена. Та же самая. Тёплая вода. Датчики на висках. За стеклом — вся группа. Залесский, Кротова, Лапин, Горелов. Лиханин в центре. И люди в штатском — теперь их было четверо.

Рябов стоял у края ванны, и двое санитаров поддерживали его под руки. Он был ещё слаб после операции. Шрам на животе ныл. Голова кружилась.

— Вы знаете, что я могу не вернуться, — сказал он Лиханину.

— Знаем.

— И вы знаете, что я могу вернуться не один. Что я могу привести их.

— Кого?

Рябов усмехнулся. Он знал то, чего не знали они. Он видел лица шестерых. Он помнил их имена — Бессонов, Кротова (не эта Кротова, другая, старшая), Чернов, Ибрагимов, Фёдорова, Штерн. Он знал, где они. И знал, что в прошлый раз, когда его допрашивали, он не назвал ни одного имени. Просто сказал: «Я их видел». Но кто они — не сказал.

— Тех, кто ушёл, — ответил он. — Тех, кто создал всё это. Хотите знать, кто они? Хотите знать, почему они ушли? Хотите знать, что они мне сказали?

В комнате повисла тишина. Даже санитары замерли.

— Ну? — поторопил Лиханин.

Рябов обвёл их взглядом — одного за другим. Залесский, который когда-то работал с Бессоновым. Кротова, которая вела его дневник. Лапин, который считал его гением. Горелов, который ненавидел его, но делал свою работу. И люди в штатском, которые думали, что они здесь главные.

— Ничего, — сказал он. — Передумал.

И подмигнул.

Одним глазом. Коротко, почти незаметно. Но каждый из них увидел это подмигивание, и каждый понял его по-своему. Залесский понял: он знает. Кротова поняла: он защищает их. Лапин понял: он что-то скрывает. Горелов понял: он играет с нами. А люди в штатском не поняли ничего — и от этого их тревога стала ещё сильнее.

Санитары подхватили Рябова под мышки и опустили в воду. Тёплая жидкость сомкнулась над шрамом, над грудью, над плечами. Датчики прилипли к коже. Генераторы загудели.

— Частота четыре герца, — произнёс Горелов.

— Пять.

— Шесть.

Рябов закрыл глаза. Он не знал, вернётся ли на этот раз. Не знал, что ждёт его за порогом. Не знал, встретит ли его Наталия, пустят ли его скарабеи, откроется ли ему Новая Земля.

Но он знал другое: там, в Астрале, в библиотеке с пустыми книгами, он оставил нечто важное. Не вещь — знание. И теперь, когда его насильно отправляли обратно, он был готов забрать это знание с собой. Или принести его сюда.

— Семь герц.

— Переход.

Конец седьмой главы.