Глава 6

ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Серия вторая

Глава шестая. В которой молодой следователь получает звонок, переворачивающий его представление о деле, а бывший адепт рассказывает историю, от которой у любого здравомыслящего человека волосы встали бы дыбом

Звонок раздался в четверг, в половине восьмого вечера.

Дронов уже надевал плащ — старенький, ещё с курсантских времён, с потёртым воротником и пуговицей, которая вечно норовила оторваться именно в тот момент, когда он спешил.

За окном моросило этот была мелкая, занудливая морось, висящая в воздухе как взвесь. Она не падала — она именно висела, проникая под воротник, в рукава, в ботинки, пропитывая всё той особенной промозглой сыростью, какая бывает только в Москве в конце осени, когда зима ещё не наступила, но осень уже выдохлась.

Кабинет был пуст. Дронов задержался допоздна — дописывал квартальный отчёт, тоскливое занятие, требовавшее не столько ума, сколько усидчивости. Отчёт был о проделанной работе за период, и работа эта состояла в основном из отписок по жалобам, которые никуда не вели. Жалоба Плотникова была единственным живым делом за последние три месяца — и, возможно, именно поэтому Дронов так за неё уцепился. Не из карьерных соображений. Не из служебного рвения. Просто чтобы не сойти с ума от бумажной бессмыслицы.

Телефон зазвонил, когда он уже взялся за ручку двери. Внутренний — определил Дронов по короткому, отрывистому сигналу. Он поколебался секунду, вздохнул и вернулся к столу.

— Лейтенант Дронов.

Голос в трубке был незнакомый. Не начальственный — начальственные голоса Дронов выучил наизусть за два года службы, у каждого был свой оттенок: у полковника Семибратова — густой бас с хрипотцой заядлого курильщика, у майора Глушко — сухая скороговорка человека, который вечно спешит. Этот голос не принадлежал никому из них. Он был глуховатый, неровный, словно его обладатель давно не говорил вслух и теперь пробовал голос на ощупь. Так говорят вахтовики, вернувшиеся с долгой смены. Или отшельники, случайно забредшие в город. Или люди, которые провели слишком много времени наедине с собой и теперь с трудом вспоминают, как обращаться к другому человеку.

— Лейтенант Дронов? — переспросил голос, делая ударение на «лейтенант» — не как воинское звание, а как слово, требующее подтверждения. — Это вы ведёте дело Рябова?

Дронов помедлил. Вопрос был поставлен прямо, без обиняков, без обычных для таких звонков экивоков — «я по поводу одного дела», «мне сказали, вы занимаетесь…», «не могли бы вы…». Нет. Сразу — Рябов. Сразу — вы ведёте.

— Допустим, — ответил он осторожно. — А кто интересуется?

— Моё имя вам ничего не скажет. — Голос стал чуть твёрже, словно звонивший преодолел внутренний барьер. — Но я знаю то, чего не знаете вы. Если хотите — можем встретиться. Сегодня. Поздно вечером. Я буду один. Вы тоже.

— Почему я должен вам верить?

— А я не прошу верить. Я прошу прийти. — В трубке послышался короткий, невесёлый смешок. — Знаете, лейтенант, когда человек полгода носит в себе правду, а потом узнаёт, что кто-то пытается её найти, — он либо молчит дальше, либо говорит. Я решил говорить. Но не по телефону.

Дронов представил себе этого человека: сидит в телефонной будке где-нибудь на окраине, сжимает трубку побелевшими пальцами, оглядывается через стекло. Или не в будке — дома, в пустой квартире, где из мебели только стол и кровать. Почему-то ему казалось, что именно так и есть.

— Где? — спросил он.

— Парк Горького. У старого тира. Знаете, где это?

— Знаю.

— В одиннадцать. И, лейтенант… приходите один. Правда.

Трубка замолчала. Дронов ещё с минуту держал её у уха, слушая короткие гудки, потом положил на рычаг и сел в кресло. Дождь за окном усилился — теперь он уже не висел в воздухе, а колотил по стеклу крупными, тяжёлыми каплями. В кабинете было тихо, только часы на стене отмеряли секунды с тем особым, раздражающим тиканьем, какое замечаешь именно в моменты тишины.

Он понимал, что это может быть ловушкой. Понимал, что идти на встречу без прикрытия, без доклада начальству, без оружия (пистолет был в сейфе, а ключ от сейфа — у дежурного, и объяснять дежурному, зачем ему табельное в четверг вечером, значило бы отвечать на вопросы, на которые он пока не готов был отвечать) — это нарушение инструкции. Нарушение всех мыслимых и немыслимых правил. То, за что выгоняют из органов с волчьим билетом.

Но что-то в голосе звонившего — не угроза, не страх, а та особая, едва уловимая усталость, которую он уже слышал у Плотникова, — заставило его решиться.

Он вышел из управления и поймал такси.

Парк Горького в ноябре, в одиннадцатом часу вечера, представлял собой зрелище, которое Дронов впоследствии вспоминал не раз — и всегда с одним и тем же чувством, похожим на холод. Не на страх — именно на холод. Аттракционы, ещё месяц назад сиявшие огнями и гремевшие музыкой, теперь стояли накрытые брезентом, похожие на спящих доисторических животных. Колесо обозрения чернело на фоне низкого, затянутого тучами неба, и кабинки его, тёмные и пустые, раскачивались на ветру, поскрипывая несмазанными шарнирами. Ларьки с мороженым и газировкой были заколочены. Афишные тумбы пестрели обрывками старых афиш. Дорожки, ещё недавно полные гуляющих, теперь были пусты — только редкие прохожие спешили к выходу, подняв воротники и пряча лица от дождя.

Фонари горели через один, и свет их был жёлтым, негреющим, словно разбавленным той самой моросью, что висела в воздухе. Аллеи уходили в темноту, и там, где свет кончался, начиналась уже совсем другая территория — территория теней, шорохов и того особого присутствия, какое бывает в пустых, оставленных людьми местах.

Дронов шёл по центральной аллее, держа руки в карманах плаща. Он продрог — плащ был не по сезону, но другого не имелось. Под ногами хлюпала смесь мокрых листьев и грязи. Где-то в стороне, в кустах, шуршала какая-то живность — может, собака, может, крыса, а может, и человек, но Дронов не стал проверять. Он шёл и думал о том, что в этом парке, в этой тишине, в этой промозглой ноябрьской тьме сама мысль о секретных приборах, воздействующих на мозг, казалась бредовой. Казалась выдумкой. Но он знал уже достаточно, чтобы не доверять кажимостям.

Старый тир стоял в глубине парка, в стороне от главных аллей, там, где дорожки становились уже и петляли между старых лип. Когда-то, ещё в довоенные времена, это было популярное место — сюда ходили стрелять из пневматики по фанерным уткам и получать бумажные призы. Теперь тир был закрыт. Деревянный павильон с облупленной зелёной краской, покосившимся навесом и вывеской, на которой сохранилась только половина букв: «…РЕЛК… ТИ…». Стекла в окошках были выбиты. Внутри, в темноте, угадывались ряды фанерных мишеней, расставленных вдоль дальней стены, — зайцы, утки, какие-то фантастические звери, похожие не то на медведей, не то на чертей.

У входа, на единственной уцелевшей скамейке, сидел человек.

Он поднялся, когда Дронов подошёл ближе, и встал так, чтобы свет фонаря падал ему на лицо — словно специально давая себя рассмотреть. Молодой. Может, чуть старше самого Дронова — лет двадцать пять, двадцать шесть. Худощавый, даже тощий, в лёгкой куртке, которая совершенно не грела в такую погоду, и в стоптанных армейских ботинках на толстой подошве. Шапки не было, и светлые волосы намокли от дождя, прилипли ко лбу. Лицо — из тех, что называют «простым», но в этой простоте читалось что-то, чего Дронов не мог сразу определить. Не глупость. Скорее — та особая, обнажённая искренность, какая бывает у людей, которые уже не умеют врать, потому что вся их ложь кончилась разом и навсегда.

— Это я звонил, — сказал он. — Меня зовут Гаврилюк. Сергей. Бывший рядовой срочной службы. Бывший адепт религиозной группы «Путь». — Он произнёс это, как заученную формулу, но последние слова дались ему с трудом, словно он сам до сих пор не мог поверить в реальность произносимого.

— Адепт? — переспросил Дронов.

— Так нас называли. Ну, те, кто со стороны. Сами мы называли себя «идущими». Или «путниками». Или просто — «его людьми». — Гаврилюк помолчал. — Его — это Учителя. Рябова.

Дронов кивнул и сел на скамейку. Гаврилюк, поколебавшись, сел рядом — не близко, на расстоянии вытянутой руки. Достал из кармана мятую пачку «Примы» — дешёвых сигарет без фильтра, какие курят от бедности или от привычки, выработанной в армии. Протянул Дронову. Тот отказался. Гаврилюк закурил сам, пряча сигарету в ладони от ветра, и в этом жесте было что-то до такой степени армейское, что Дронов сразу поверил в его «бывшего рядового».

— Рассказывайте, — сказал Дронов. — Всё, что знаете. Всё, что видели. Я слушаю.

И Гаврилюк начал рассказывать. Сначала — сбивчиво, перескакивая с одного на другое, словно боялся, что его прервут, что времени не хватит, что Дронов уйдёт, не дослушав. Потом — всё более связно. Слова текли из него, как вода из крана, который долго был закручен, а теперь его открыли на полную.

— Я попал на заставу прошлой осенью», — говорил он. — Из учебки. Застава — дыра, каких поискать. Три строения, вышка, тайга кругом. Провизию не привозят — сами добываем. Капканы, силки, грибы, ягоды. Командир — капитан Шмелёв. Фамилия такая, а сам — маленький, кругленький, вечно пьяный, но не злой. Старшина Ковригин — тот злой был. До поры до времени. И Рябов.

— Каким он был? — спросил Дронов. — До всего этого?

— Обыкновенным. — Гаврилюк затянулся, выпустил дым в тёмное небо. — Тихий. Незаметный. Из тех, кого не запоминаешь. Мать у него в N-ске, собака на заставе — сука по кличке Туча. Он за ней ухаживал, она за ним ходила, как приклеенная. Он силки проверял, капканы ставил — лучше всех на заставе. Тайгу знал, как своё одеяло. Мог по следу идти без ошибки. Я у него учился.

— А потом?

— А потом он нашёл пещеру.

Гаврилюк замолчал. Сигарета догорела почти до пальцев, он бросил её в лужу и тут же достал новую.

— Я не сразу узнал, — продолжил он. — Сначала просто заметил: с Рябовым что-то не так. Он стал уходить по ночам. Возвращался под утро — усталый, но с таким лицом… как будто он увидел что-то, чего не должно быть. Я спрашивал — он отмалчивался. Потом начались странности на заставе. Старшина Ковригин, который раньше на всех орал, вдруг стал шёлковым. Капитан Шмелёв, который отродясь никого не хвалил, объявил Рябову благодарность перед строем. Все вдруг начали к нему тянуться. Понимаете? Не как к другу — как к… как к свету.

— А вы?

— И я. — Гаврилюк горько усмехнулся. — Однажды я пошёл за ним. Хотел узнать, куда он ходит. Он заметил. Обернулся. И… направил на меня прибор.

— Какой?

— Маленький. С антенной. Как пистолет, только без ствола. Я потом узнал: портативный излучатель. Он сам его собрал. По книге.

Дронов подался вперёд.

— По какой книге?

— «Как узреть Бога». — Гаврилюк выговорил это название медленно, по слогам, словно оно жгло ему язык. — Она лежала в пещере. В заброшенной лаборатории, куда он провалился случайно. Там были кресла, провода, шлем с контактами. И книга. Он её прочитал — и начал строить прибор. Не тот, портативный, а большой. Усилитель. Чтобы воздействовать на расстоянии.

— Воздействовать как?

— На теменную зону. — Гаврилюк коснулся своего затылка. — Вот здесь. Вы не знаете, лейтенант, что чувствует человек, когда его теменная зона входит в резонанс с частотой в семь герц? Я знаю. Это как если бы все молитвы, которые ты когда-либо произносил, были услышаны разом. Как если бы мать, которая умерла три года назад, вдруг встала рядом и положила руку тебе на плечо. Как если бы небо раскрылось — и оттуда хлынул свет. Не слепящий. Тёплый. И в этом свете — голос. Не человеческий. Но и не божественный. Просто — голос. И он говорит тебе то, что ты всегда хотел услышать: ты не один. Ты нужен. Ты на правильном пути.

Гаврилюк замолчал. В тишине было слышно, как дождь капает с навеса. Дронов не перебивал.

— Я упал на колени, — сказал Гаврилюк тихо. — Сам. Никто меня не заставлял. Я видел свет. Я слышал голос. И я знал — знал наверняка, — что это и есть истина. Не та истина, которую ищут философы. Не та, которую проповедуют в церквях. А настоящая, единственная: ты — часть чего-то большего. Ты — важен. Ты — любим. Это трудно объяснить тому, кто не испытывал.

— А Рябов? — спросил Дронов. — Он что делал в этот момент?

— Стоял. Смотрел. Улыбался. — Гаврилюк снова усмехнулся, но теперь в его усмешке не было горечи — только тоска. — Знаете, какая у него была улыбка? Не злая. Не торжествующая. Скорее — печальная. Как будто он знал, что даёт мне, и знал цену этому дару.

Дронов попытался представить себе эту сцену: тайга, лунный свет, две фигуры, одна стоит, другая на коленях, а между ними — невидимый луч, несущий откровение. Картина выходила странная — древняя и футуристическая одновременно, словно сошла с иконы, написанной инженером.

— Что было потом? — спросил он.

— Потом я стал его человеком. Одним из первых. Когда он комиссовался и уехал в город — я поехал с ним. Не сразу, позже, когда он вызвал. Помогал устраивать собрания. Стоял у входа. Следил, чтобы никто не помешал. Я видел, как люди приходили в зал — уставшие, потерянные, злые, — а выходили просветлёнными. И это не было притворством. Я сам проходил через это. Каждый сеанс — как глоток воды в пустыне.

— А Наталия?

Гаврилюк вздрогнул при этом имени, словно его ударили.

— Наталия… — Он закурил третью сигарету. Пальцы его дрожали. — Она была особенной. Учитель… Рябов… он ко всем относился ровно. Даже холодно. А к ней — иначе. Я видел, как он смотрел на неё. Как она смотрела на него. Между ними было что-то, что не имело отношения к прибору. Настоящее. Живое. Я… я завидовал. Не ему. Ей.

— Вы были влюблены в неё?

Гаврилюк долго молчал. Потом кивнул — коротко, почти незаметно.

— Она не знала. Никто не знал. Я просто… был рядом. Дышал тем же воздухом. Этого хватало. Или я так думал.

— А в тот вечер? — мягко подтолкнул Дронов.

— В тот вечер, — повторил Гаврилюк, и голос его стал глухим, бесцветным, — я шёл к ней. Хотел поговорить о воскресном собрании. Она жила на четвёртом этаже, в старом доме с геранью на окнах. Я уже подходил к подъезду, когда увидел, как она выходит. Не одна. С ней был человек. Высокий. В сером пальто. Я запомнил его, потому что пальто было дорогое, не нашенское, и держался он… иначе. Не как все. Слишком прямо. Слишком уверенно. Они разговаривали. Она хмурилась. Он что-то говорил — тихо, но настойчиво. Я не слышал слов. Я стоял за углом и ждал. Потом она вернулась в подъезд. Он пошёл прочь. А через час… — Гаврилюк осёкся. — Её нашли соседи. Я не знал до утра.

— Почему вы не рассказали об этом раньше?

— Кому? — Гаврилюк поднял на него глаза, и в этих глазах Дронов увидел то, что редко видел в людях: пустоту. Не безумие, не отчаяние, а именно пустоту — как в заброшенном доме, где ещё стоят стены, но уже нет жизни. — Милиции? Они не стали слушать. Прокуратуре? Там взяли заявление и потеряли. ФСБ? Я думал, это вы заодно с теми, кто его покрывает. Я боялся.

— А сейчас не боитесь?

— Боюсь. — Гаврилюк криво усмехнулся. — Но больше боюсь другого: что он так и будет считаться убийцей. А он не убийца. Он… он не такой. Я не знаю, какой он. Но не убийца.

Дронов достал из внутреннего кармана ксерокопию фоторобота — ту, что сделал с ориентировки на Блейка. Протянул Гаврилюку.

— Этот человек?

Гаврилюк взглянул на лист. Лицо его дёрнулось, словно от удара.

— Этот, — прошептал он. — Точно. Та же форма лица. Тот же взгляд. Кто это?

— Артур Блейк, — сказал Дронов. — Британский подданный. Офицер технической разведки МИ-6. Специализация — перехват закрытых разработок. Это он убил Наталию.

Гаврилюк закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали — он не плакал, но был близок к тому. Дронов ждал. Он понимал, что сейчас перед ним не свидетель, не информатор, не источник. Перед ним был человек, который полгода носил в себе две невыносимые истины: что он предал Учителя и что Учитель, возможно, не был виновен в том, в чём его обвиняли.

— Зачем вы мне всё это рассказываете? — спросил Дронов, когда Гаврилюк опустил руки. — Не просто же чтобы восстановить справедливость.

— Я хочу, чтобы вы нашли его, — сказал Гаврилюк. — Рябова. И сказали ему, что я… что я не со зла. Я просто хотел понять. Я до сих пор не понимаю. Но я знаю: он дал мне что-то, чего не давал никто. Пусть это был прибор. Пусть это была иллюзия. Но я был счастлив. По-настоящему счастлив. Разве это ничего не стоит?

Дронов не ответил. У него не было ответа. Вместо этого он спросил:

— Где вы сейчас живёте?

— Снимаю комнату. В Бирюлёво. Работаю грузчиком на складе. — Гаврилюк пожал плечами. — После всего, что было, обычная жизнь кажется… пресной. Как еда без соли. Но я держусь.

— Если понадобитесь — как с вами связаться?

Гаврилюк продиктовал адрес — нехотя, но продиктовал. Потом встал, поднял воротник куртки и, не прощаясь, пошёл прочь по аллее, растворяясь в темноте. Через минуту его фигура исчезла совсем — только огонёк сигареты ещё некоторое время плыл в черноте, как светлячок, пока не погас окончательно.

Дронов остался на скамейке один. Дождь усилился. Он сидел, глядя на старый тир, на фанерных зверей в глубине павильона, и пытался собрать услышанное в цельную картину. Она складывалась — медленно, с зазорами, с противоречиями, — но складывалась. Прибор. Воздействие. Секта. Блейк. Убийство. Исчезновение. И где-то в центре этой картины — человек по имени Рябов, который прошёл путь от таёжного солдата до создателя технологии, способной изменить человечество, и который теперь, возможно, находится где-то под Москвой, в подземной лаборатории, за колючей проволокой, и делает то, о чём Гаврилюк мог только догадываться.

Дронов поднялся, поправил плащ и пошёл к выходу из парка. На часах было начало первого. Город спал. Где-то далеко, за кольцевой дорогой, мерцали огни закрытого объекта. Где-то в центре Москвы, в гостинице с фальшивой вывеской, Артур Блейк просматривал сводку, полученную от своего человека в ФСБ. А где-то в Бирюлёво, в съёмной комнате с обоями в цветочек, бывший адепт сидел на кровати и смотрел в стену, не видя её.

Все они были связаны. Все они были частью одного поля — того самого, которое Рябов научился создавать. И поле это, похоже, не исчезло с его арестом. Оно продолжало действовать. Медленно, незримо, как радиация, проникающая сквозь любые преграды.

Вернувшись в свой кабинет, Дронов повесил плащ, сел за стол и достал чистый лист бумаги. Рука привычно потянулась к ручке. Он начал писать — не рапорт, не отчёт, а нечто среднее: аналитическую записку, в которой сводил воедино все факты, известные ему на данный момент.

«По результатам проверки заявления гражданина Плотникова В.С. установлено следующее…»

Далее — четыре страницы убористым почерком. Он описал всё: заставу, пещеру, прибор, «Путь», Наталию, Блейка. Приложил ксерокопию фоторобота. Приложил запись беседы с Гаврилюком — не диктофонную (диктофона не было), а собственноручную, сделанную по памяти, но достаточно точную. В конце он написал:

«Полагаю, что Рябов В.А., являясь фигурантом настоящего дела, может быть причастен не к убийству гр. Орловой Н.С., а к созданию и применению технического устройства, подпадающего под категорию “оружие массового психологического воздействия”. Подтвердить или опровергнуть данное предположение возможно только при условии получения доступа к материалам Управления секретного взаимодействия, в производстве которого, по имеющимся данным, находится дело Рябова. Прошу вашего разрешения на направление официального запроса в указанное Управление, а в случае отказа — на обращение в Генеральную прокуратуру для проверки правомерности удержания Рябова В.А. без предъявления обвинения».

Он дописал последнюю строчку и отложил ручку. Перечитал. Вздохнул. Он понимал, что этой запиской он переходит черту. Не служебную — человеческую. До сих пор он был просто следователем, выполнявшим порученную работу. Теперь он становился чем-то большим — или, наоборот, меньшим: человеком, который не может закрыть дело, потому что правда оказалась сложнее, чем он ожидал.

За окном занимался рассвет — серый, невыразительный, какой бывает только в Москве в конце осени. Дронов сложил бумаги в папку, запер её в сейф и вышел из кабинета. Нужно было поспать хотя бы пару часов. Завтра его ждал непростой разговор с начальником.

Он не знал, что в тот самый час, пока он шёл по пустому коридору управления к выходу, Артур Блейк в номере гостиницы «Спутник» на северо-востоке Москвы держал в руке донесение от своего осведомителя. Донесение было кратким: «Лейтенант Дронов. Ведёт дело Орловой. Был замечен в парке Горького с неизвестным. Продолжает копать. Рекомендую наблюдение, возможно — нейтрализацию».

Блейк отложил бумагу и задумался. Нейтрализация — слово, которое на языке его ведомства означало многое. От мягкого предупреждения до крайних мер. Пока он склонялся к мягкому варианту. Но если молодой лейтенант продолжит в том же духе — кто знает.

Он подошёл к окну и посмотрел на просыпающуюся Москву. Где-то в этом городе, под землёй, находился человек, который знал ответы на вопросы, мучившие Блейка уже много месяцев. Человек, который перешёл. И этот человек мог стать либо величайшим приобретением британской разведки, либо её величайшей угрозой.

Блейк достал из чемодана портативный шифратор и начал составлять сообщение в центр. Операция продолжалась.

Конец шестой главы.