АСКЕЛЬ 1

Аскель лежал на узкой кушетке, напряжённый всем телом.

Он старался не показывать этого слишком явно, но напряжение выдавало его в мелочах: в пальцах, то и дело сжимавших край сиденья; в слишком ровном дыхании, которое срывалось всякий раз, когда боль становилась резче; в неподвижности плеч, будто он боялся, что любое движение выдаст слабость. Под затылком лежала жёсткая подушка. Кушетка пахла старой кожей, травяной настойкой и чем-то металлическим — тем холодным запахом, который появляется там, где магия касается крови и кожи.

Лицо Аскеля, молодое и красивое своей ещё не до конца оформившейся суровостью, сейчас казалось особенно собранным. В нём не было спокойствия взрослого человека, давно привыкшего к боли. Скорее — упрямство юноши, который сам выбрал испытание и теперь не позволит себе отказаться. Тёмно-каштановые волосы мягкими волнами спадали к вискам и шее, придавая его облику что-то старинное, почти аристократическое. Казалось, он бессознательно тянулся не только к будущему, но и к прошлому: к древним образам, забытым знакам, чужому величию, которое хотелось не просто повторить, а сделать своим.

В нём жила жадная тяга к переменам.

Не тихое желание стать лучше, а именно жажда — горячая, беспокойная, почти опасная. Она толкала его проверять границы собственного тела, силы и характера; примерять новые смыслы, новые формы, новые знаки. Аскель не хотел оставаться тем, кем был вчера. Ему казалось, что человек обязан постоянно расширять себя, иначе жизнь превращается в медленное стояние на месте.

В прямой линии его губ, в спокойной посадке головы, в неподвижном взгляде алых глаз чувствовалась внутренняя решимость. Он пришёл сюда не ради украшения. Не ради красивой прихоти.

Ради испытания.

Над ним стояла Асия.

Она работала молча и точно. Над её руками дрожали тонкие магические иглы — металлические, холодно поблёскивающие, будто вытянутые из самого воздуха силой воли. Они висели рядом с её пальцами, послушные каждому движению, но от этого не становились менее пугающими. Маленькие, острые, почти невесомые, они казались не инструментами, а стаей тонких хищных насекомых, ожидающих приказа.

Асия чуть наклонила голову, оценивая разметку на его скулах.

— Готов?

— Разве сейчас есть смысл спрашивать?

— Есть. Чтобы потом не ныл.

Аскель хотел усмехнуться, но вовремя вспомнил, что любое лишнее движение лица скоро станет плохой идеей.

— Делай.

Асия подняла руку.

Иглы одновременно опустились к его скулам.

Аскель дёрнулся сразу, резко, будто лицо ему прошило огнём.

— Не двигайся, — коротко сказала она.

Голос у неё был ровный, почти сухой. Не злой, не равнодушный — просто без места для лишних утешений. Аскель сжал зубы и снова лёг неподвижно.

Иглы входили синхронно: одна за другой и все сразу, выстраивая по обеим скулам рисунок тонких молний. Металл вкалывался с пугающей точностью, а кожа в очерченных границах узора постепенно наливалась холодной голубизной, словно под ней просыпался свет. Боль была не тупой и не режущей. Она напоминала частые электрические удары — короткие вспышки, от которых сводило челюсть, напрягались плечи и хотелось оттолкнуть чужие руки, даже понимая, что это испортит всё.

Аскель рвано вдохнул.

— Тише.

Иглы снова вошли под кожу.

Он чуть повернул голову, почти против воли.

— Не дёргайся.

— Легко сказать.

— Мне — да.

Аскель выдохнул сквозь зубы.

— Ты всегда такая заботливая?

— Когда не мешают работать.

Он снова замолчал.

Под глазами дрогнули мышцы. Пальцы сильнее впились в край кушетки. На виске выступила тонкая испарина. Молнии проступали всё яснее: ветвистые, острые, голубые, похожие на застывшие трещины небесного разряда. Они ложились на его лицо удивительно естественно — как будто всегда должны были быть именно там, просто раньше кожа скрывала их под собой.

Асия работала без спешки, но и без жалости.

На первый взгляд её можно было бы назвать миловидной: мягкий овал лица, ровные губы, светлые внимательные глаза, гладкая кожа, ещё хранящая юность. Но это впечатление держалось недолго. В её взгляде было слишком много прямоты, в линии подбородка — слишком много упрямства, а в лёгком прищуре — та грубоватая уверенность человека, который не станет долго утешать, если можно просто закончить дело.

Волосы Асии падали чуть ниже плеч — прямые, густые, необычные по цвету. Тёмно-лиловые, винные, розоватые и пепельно-сиреневые пряди смешивались между собой так, будто кто-то однажды решил оставить на ней следы сразу нескольких неудачных и удачных экспериментов. Этот цвет не делал её мягче. Наоборот, подчёркивал её резкость, внутреннюю непокорность и готовность менять себя без лишних сомнений.

Лицо у неё было живое, но не ласковое. Асия смотрела так, будто заранее знала: боль будет, жалобы будут, попытки дёрнуться тоже будут — и всё это не имеет значения, пока результат не достигнут. В ней чувствовалась не жестокость ради жестокости, а твёрдая привычка идти до конца. Если путь проходил через боль, значит, боль просто становилась частью работы.

— Ещё немного, — сказала она.

— Ты это уже говорила.

— И буду говорить, пока не закончу.

Иглы снова вспыхнули холодным блеском.

Аскель на мгновение закрыл глаза. Внутри всё дрожало от боли, но за болью уже появлялось странное чувство — ожидание. Он словно стоял у двери, которую сам попросил открыть, и теперь терпел, пока с другой стороны проворачивается тяжёлый ключ.

Когда работа закончилась, иглы одна за другой поднялись в воздух и замерли рядом с Асией, поблёскивая в стороне. Голубые линии на скулах Аскеля ещё светились слабо и неровно, будто кожа только училась принимать новый знак.

Несколько мгновений он лежал неподвижно, тяжело дыша и пережидая остатки жгучего звона под кожей.

Потом медленно поднялся.

Боль отозвалась сразу — острой пульсацией в скулах, тянущим жаром по лицу, слабой дрожью в теле. Он поморщился, но не сел обратно. Вместе с болью пришло и другое чувство. Словно где-то глубоко внутри, под рёбрами, под кожей, в самой крови, пробежал ток. Не метафора, а почти настоящее электричество: быстрая, ясная, бодрящая сила, прокатившаяся по мышцам, по позвоночнику, по рукам до самых кончиков пальцев.

Аскель выпрямился и на мгновение замер.

Тело словно наполнилось новой тяжестью и новой лёгкостью одновременно.

Было больно.

Но эта боль уже не унижала. Она звучала как посвящение.

Он коснулся пальцами ещё горящих скул и понял: из этой процедуры он вышел не тем, кем вошёл.

— Ну как? — спросила Асия.

— Сейчас узнаем.

Аскель свёл руки перед собой.

Между ладонями вспыхнули маленькие молнии — десятки тонких голубых нитей, беспокойных, живых, почти нервных. Они затрещали, переплелись, разбежались между пальцами. Он медленно развёл руки в стороны, и молнии послушно растянулись между ними, излучая яркий холодный свет. Воздух запах грозой и раскалённым металлом.

Асия чуть прищурилась.

— Интересно.

Аскель смотрел на свет между ладонями с таким вниманием, будто видел не просто магию, а доказательство того, что боль была не напрасной.

— Я так и не понял, зачем эти татуировки, — сказал Саймон.

Он стоял чуть в стороне и выглядел так, будто доброта в нём всегда появлялась раньше мысли. У него было мягкое, открытое лицо с тёплыми карими глазами, в которых редко задерживалась настороженность. Длинные каштановые волосы, собранные сверху небрежно и кое-как, выдавали человека, который мог забыть о расчёске ровно в тот момент, когда отвлёкся на что-то более интересное. В его улыбке было что-то простодушное и доверчивое — не глупое, а именно лёгкое, будто он чаще верил людям, чем сомневался в них.

Саймон казался добрым до неловкости: из тех, кто первым предложит помощь, потом перепутает, что именно нужно было сделать, и всё равно будет смотреть так искренне, что сердиться на него окажется почти невозможно. В его рассеянности не было лени — только вечная невнимательность человека, чьи мысли постоянно уходят чуть в сторону от происходящего.

Аскель опустил руки. Молнии погасли не сразу, ещё несколько мгновений дрожали между пальцами тонкими искрами.

— Асия, объясни ему. Я не могу.

Она глубоко вздохнула, будто только этого и ждала.

— Согласно историческим записям, такие татуировки усиливали магов в определённой стези магии. Не всех, не всегда и не одинаково, но упоминаний слишком много, чтобы считать это пустой сказкой.

— Многие говорят, что это миф, — заметил Саймон.

— Многие вообще любят говорить, — отрезала Асия. — Раньше такие знаки делали часто. Особенно в школах, где магию связывали не только с разумом, но и с телом. Значит, какой-то смысл в этом был.

Аскель подошёл к зеркалу и внимательно посмотрел на себя.

Голубые молнии на скулах подчёркивали его глаза, делали лицо резче, дерзче, словно в нём стало меньше мягкости и больше опасного юного вызова. Несколько секунд он молчал. Потом чуть повернул голову, рассматривая рисунок с другой стороны.

— Или это очередная глупая традиция, — сказал он. — Но выглядит красиво.

Асия скрестила руки на груди.

— Отличная работа, если ты вдруг забыл это добавить.

— Отличная работа, — признал он. — Если бы ты ещё не пыталась проткнуть мне лицо насквозь.

— Если бы ты не дёргался, вышло бы быстрее.

— В меня вкалывали несколько иголок одновременно.

— Тем не менее.

Аскель усмехнулся.

Асия повернулась к Саймону.

— Хочешь такую?

Саймон сразу отступил на полшага.

— Пожалуй, откажусь.

— Зря. Это прикольно.

— Тогда почему ты себе не сделала?

Асия невозмутимо пожала плечом.

— Тренеры не играют.

Аскель снова посмотрел в зеркало.

— Будет интересно наблюдать за результатом.

— Нужно время, чтобы действие проявилось заметнее, — сказала Асия. — Если оно проявится.

— А зачем тебе это вообще? — спросил Саймон.

Аскель повернулся к нему.

— Хочу улучшить свою магию.

— Так просто тренировался бы.

— А он ищет лёгкий путь, — вставила Асия.

— Расширяет самого себя вместе с собственными рамками, — произнёс голос у двери.

Все трое обернулись.

На пороге стояла профессор Агата.

Она выглядела человеком, у которого ничто не ускользает от взгляда. Рыжие волосы, длинные и густые, были убраны в множество тонких кос, спускавшихся вдоль лица и плеч строгими ровными линиями. Эта причёска подчёркивала её собранность: в ней не было случайности, будто даже каждая прядь знала своё место. Лицо у Агаты было выразительное, с чёткими скулами, спокойными губами и внимательными зелёными глазами, в которых почти не задерживалось лишних эмоций.

Она не казалась холодной, но рядом с ней хотелось сразу выпрямиться и говорить точнее. В её взгляде чувствовалась привычка наблюдать: замечать дрожь пальцев, неверно сказанное слово, слишком быструю улыбку, скрытую ошибку в чужом ответе. Агата смотрела не строго ради строгости, а глубоко, вдумчиво, будто каждый человек перед ней был текстом, который она умела читать без подсказок.

— Свойственно для вашего возраста, — продолжила она.

Аскель поднял бровь.

— Разве это зависит от возраста?

— Конечно. Каждый проходит период, когда собственная жизнь кажется слишком скучной, серой и тесной. Иногда это правда. Тогда человек ищет себя, пробует новое, расширяет границы и становится лучше. А иногда он просто срывается в пропасть, потому что перепутал развитие с побегом от самого себя.

Саймон посмотрел на Аскеля, потом на Асию, потом снова на профессора.

— Это сейчас было про татуировки или вообще?

— Да, — сказала Агата.

Аскель хмыкнул и повернулся перед ней, демонстрируя новые голубые молнии.

— Профессор Агата, как вам?

Она осмотрела его лицо без спешки.

— Мило. Идёт твоему смазливому лицу.

Аскель моргнул.

— Что? Нормальное у меня лицо.

— Я не сказала, что плохое. Я сказала — смазливое. Большинству девушек такое очень нравится.

Саймон, как всегда, не успел подумать до вопроса.

— А вам?

В комнате стало тихо.

Агата медленно повернула к нему голову.

— Интересно, а ты хоть когда-то думаешь перед вопросом?

Саймон честно ответил:

— Нет.

— Ясно.

Аскель отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Асия даже не пыталась.

Агата, впрочем, не рассердилась. Только посмотрела на Саймона с тем выражением, с каким смотрят на падающую со стола чашку: неприятно, но уже поздно.

— В своё время я была крайне красивой.

— Да и сейчас, — выпалил Саймон.

Агата прищурилась.

— На сухофрукты тянет?

Саймон застыл, явно не ожидая такого ответа.

— Будешь молчать? — уточнила она.

Он быстро кивнул.

— Похвально.

Агата прошла глубже в комнату.

— Так вот. В своё время за мной бегали почти все парни группы. Одни пытались впечатлить силой, другие — красотой, третьи — деньгами, четвёртые — самоуверенностью. А я предпочитала тех, кто стоит в стороне.

— Почему? — спросила Асия.

— Потому что тот, кто стоит в стороне, иногда видит больше остальных. Один из таких и стал моим мужем.

Аскель склонил голову.

— К чему это?

— К тому, что если одного человека к другому привлекает в первую очередь внешний фактор, это ещё не любовь. Это притяжение. Оно может быть сильным, ярким, даже красивым, но часто проходит быстро. Красота надоедает, сила раздражает, богатство перестаёт удивлять. А потом остаётся человек. И с ним нужно уметь жить.

Саймон всё-таки не выдержал:

— Снова ностальгируете?

Агата посмотрела на него спокойно.

— Конечно. Прошлое — неотъемлемая часть нас. Оно навсегда остаётся с нами. Вопрос только в том, живём ли мы прошлым или умеем радоваться тому, что и кто когда-то благодаря ему появились в нашей жизни.

В этот момент дверь тихо открылась.

В комнату вошла девушка с длинными чёрными волосами, среди которых тонкими ровными линиями спускались аккуратные косы. Несколько прядей падали у лица, подчёркивая светлую кожу, мягкие губы и зелёные глаза. Её черты были тонкими и спокойными, с лёгкой свежестью юности, а тёмное одеяние с едва заметной отделкой делало её силуэт строгим и сдержанным.

— Мама, ты ещё долго?

Агата смягчилась почти незаметно, но Аскель всё равно уловил перемену.

— Я уже иду, доча.

Девушка кивнула и вышла.

Агата посмотрела ей вслед.

— Не всё прошлое уходит, — сказала она тише. — Иногда мы живём с его частичкой всю жизнь. И только от нас зависит, станет эта частичка ядом или смыслом.

После этих слов она вышла за дочерью, оставив комнату в странной задумчивой тишине.

Асия первой нарушила её.

— Снова её лирика.

Аскель пожал плечом.

— Человек такой.

Саймон, видимо, решил, что опасность миновала.

— А вообще она была права про внешность?

Асия повернулась к нему.

— Ты про сухофрукты?

— Нет!

Аскель улыбнулся.

— Кстати, Саймон, ты ей на вопрос не ответил. Предпочитаешь сухофрукты?

Саймон ткнул в него пальцем.

— Да иди ты!

Аскель и Асия рассмеялись.

— Пойдёмте лучше поедим, — сказала Асия. — Заодно и поговорим о чём-нибудь менее опасном, чем вкус Саймона.

Они вышли во двор, где воздух после тесной комнаты казался особенно свежим. День уже смягчался, свет ложился на камни и деревянные стены тёплыми пятнами, а где-то рядом потрескивал огонь, от которого тянуло дымом, жареным мясом и хлебной коркой.

Во дворе их ждал грубый деревянный стол, заставленный едой так щедро, будто хозяева решили накормить не троих, а небольшой отряд. В глиняной миске густо парил суп с мясом, морковью и картофелем. Рядом лежал круглый хлеб с треснувшей коркой, стояли куски сыра, миски с зеленью, тушёными овощами, яблоками, запечённой птицей и тёмным сладким соусом. Глиняные кружки, деревянные ложки и старый нож между тарелками придавали всему вид простой, но настоящей трапезы — без изящества, зато с теплом.

Аскель сел осторожно. Свежие голубые молнии на скулах всё ещё отзывались болью, и каждый лишний поворот лица напоминал о недавней процедуре. Он старался держаться ровно, но иногда всё же морщился, когда горячий воздух касался кожи.

Асия устроилась напротив без лишних церемоний, сразу потянулась к хлебу и разломила его так уверенно, будто и за столом привыкла действовать без промедления. Саймон сел сбоку, сначала засмотрелся на дымящийся суп, потом почти уронил ложку, спохватился, улыбнулся виновато и принялся есть с таким искренним удовольствием, что напряжение за столом стало чуть слабее.

Некоторое время они молчали.

Только ложки тихо стучали о глину, хлеб хрустел в пальцах, пар поднимался над мисками, а во дворе пахло едой, травой и вечерним покоем. После боли, магии и металлических игл эта простая трапеза казалась почти странной — слишком мирной, слишком человеческой. Но именно поэтому Аскель ел медленно, чувствуя, как вместе с горячим супом и тяжёлым хлебом к нему возвращаются силы.

Мимо прошла группа студентов. Они несли свёртки ткани, коробки с нитями, рулоны бумаги, деревянные заготовки, перья и какие-то блестящие украшения, звеневшие при каждом шаге.

Асия проводила их взглядом.

— Все вовсю готовятся к фестивалю.

Аскель отломил кусок хлеба.

— А ты пропустишь столь важное для тебя мероприятие?

Она посмотрела на него так, будто он предложил ей добровольно забыть собственное имя.

— Ты шутишь? Чтобы я пропустила хоть один фестиваль?

— Костюм у тебя уже есть?

— Главное — идея. Если идея хорошая, реализация — второй вопрос.

— Ну как посмотреть.

— Лучше смотри сюда.

Асия достала из сумки свёрток бумаги и протянула ему.

Аскель взял лист, но посмотрел на рисунок не сразу. Сначала его взгляд скользнул по краю, по тонким пометкам на полях, по беглым линиям, оставленным будто на ходу. Потом остановился на центральной фигуре — и задержался.

— Кто это?

— Лесная покровительница из детской сказки.

На бумаге была изображена девушка в длинном, многослойном одеянии. Ткань спадала свободно, мягкими волнами, собиралась у талии и расходилась книзу широкими складками. В линиях платья было что-то лесное, старинное, почти обрядовое: будто это был не просто наряд, а часть древнего праздника, где человек становился продолжением земли, ветвей и лунного света.

Аскель поднял взгляд.

— Это же…

— Да. Наша любимая детская сказка.

Он снова посмотрел на рисунок, уже внимательнее.

— Восхитительно.

На плечах угадывались лёгкие перья или меховая отделка, распушённая и дикая, как опушка звериной шкуры. Рукава расширялись, ниспадали прозрачными слоями, а по краям ткани тянулись узоры — листья, тонкие веточки, извивы, похожие на вышивку или живые растения, пустившие корни прямо в одежду.

Особенно выделялся головной убор.

Над головой фигуры поднимались ветвистые рога, высокие и изящные, почти оленьи. Между ними висела тонкая цепочка украшений, а выше, как знак ночного обряда, был нарисован серп луны. Маленькие подвески спадали с рогов и маски тонкими нитями, из-за чего весь образ казался не неподвижным, а слегка звенящим, будто стоило девушке повернуть голову — и украшения тихо зазвучали бы.

Аскель улыбнулся.

— Рожки?

— Как мы рисовали её вместе.

— Я давно растерял свой навык рисования.

— Ты просто не хочешь рисовать, — сказала Асия. — Я знаю, что ты можешь.

— Ожидаемый ответ от тебя.

Лицо на рисунке было закрыто маской.

Маска не скрывала образ полностью, а делала его загадочнее: тонкие прорези для глаз, растительный орнамент, мягкие изгибы вокруг лба и скул. Она напоминала одновременно звериную морду, ветви и праздничное украшение. В ней было меньше угрозы, чем тайны.

По сторонам листа виднелись наброски: отдельные варианты маски, профиль с рогами, детали подвесок, пояс, край рукава, пометки о вышивке, листьях и перьях. Всё было ещё не окончательно, живо, не доведено до строгой чистоты. Но именно в этой незавершённости чувствовалась мысль — поиск правильной формы, попытка поймать образ до того, как он исчезнет.

Аскель наклонился ближе.

Его новые голубые молнии на скулах ещё отзывались болью, но взгляд стал внимательнее. В этом рисунке было что-то чужое и притягательное. Не воинское. Не придворное. Не академическое. Лесное. Обрядовое. Древнее.

— Сколько фантазии из короткой сказочки.

Он провёл пальцем рядом с линией рогов, не касаясь бумаги.

Наряд на рисунке не просил силы напрямую. Он говорил о другом: о принадлежности к чему-то старше человека, о маске, за которой можно стать смелее, о луне, ветвях, земле и тихой власти образа. В нём было много деталей, но ни одна не казалась случайной. Всё будто вело к одному впечатлению — к существу из лесной сказки, которое вышло к людям только на одну ночь.

Асия смотрела не на рисунок, а на него.

— А ты придумал свой костюм?

Аскель ещё раз посмотрел на центральную фигуру.

— У меня нет такого таланта.

— Да ну. Я помогу тебе. Но пока мне пора. Дел много.

Она забрала лист осторожно, почти бережно.

— Конечно, — сказал он.

— Ещё встретимся.

Асия ушла быстро, как всегда: без долгих прощаний, без лишней мягкости. Только запах трав, бумаги и чего-то едва металлического остался после неё на месте за столом.

Саймон тут же подсел ближе.

— А что между вами?

Аскель даже не сразу понял вопрос.

— Очередная глупость.

— То есть?

— Мы с Асией дружим с раннего детства. По общим сказкам ты мог и сам понять.

— Подробнее.

— Что подробнее? Мы дружим больше десяти лет.

— И всё?

— Друзья. Одноклассники. Соратники. Помощники. Защитники.

— И?

— Список можно продолжать.

Саймон наклонился ближе, понизив голос так, будто говорил о государственной тайне.

— А девушка?

— Нет.

— Уверен?

— Она мне как сестра.

— Это не всегда преграда.

Аскель медленно повернул к нему голову.

— Интересные у тебя родные края.

— Ну, у меня на родине к таким вещам относятся иначе.

— А у меня — нет.

Саймон поднял руки.

— Как скажешь. Просто вас сблизили годы, сказки, общие тайны, странные эксперименты с лицом…

— Нет, — перебил Аскель. — Мы друзья. И не больше. Иди лучше на уроки.

— Как скажешь.

Саймон откинулся назад, но по его лицу было видно, что тему он не закрыл, а всего лишь отложил.

Слова Саймона раздражали Аскеля сильнее, чем должны были. Не потому, что он сомневался в себе. В себе он как раз не сомневался. Асия была для него подругой. Лучшей подругой. Почти сестрой. Человеком, с которым детские сказки, неудачные рисунки, первые магические ошибки и упрямые мечты давно сплелись в одну прочную нить.

И всё же раздражение не уходило.

Аскель смотрел на место, где она сидела, на крошки хлеба у края стола, на едва заметную складку, оставшуюся на бумаге от её пальцев.

Он не сомневался, кем Асия была для него.

Но впервые за долгое время задумался, кем он был для неё.