ЯННА 4

Академический ботанический двор жил собственной тихой жизнью.

Он прятался между высокими корпусами академии, словно зелёное сердце посреди камня, башен и стрельчатых окон. Отсюда почти не было слышно учебного шума: гул коридоров, голоса учеников и звон дверей доходили сюда приглушённо, будто их пропускали через слой листвы, стекла и влажной земли.

Узкие дорожки расходились между клумбами, грядками и низкими каменными бордюрами. Над ними склонялись травы, цветы, кусты с серебристыми листьями и тонкие стебли растений, на кончиках которых дрожали слабые голубые огоньки. Некоторые цветы раскрывались только к солнцу, другие, наоборот, прятали лепестки от прямого света, третьи тихо поворачивались за проходящими людьми, будто пытались понять, кто из учеников представляет для них опасность, а кто — просто любопытство.

В центре журчал небольшой фонтан.

Вода падала в чашу мягко, почти сонно, и её звук смешивался с жужжанием пчёл, шелестом листвы и далёкими голосами студентов. У стеклянной оранжереи блестели изогнутые рамы, увитые плющом. За прозрачными стенами темнели крупные листья, висели связки высушенных трав, стояли горшки с редкими растениями, привезёнными из южных болот, северных ущелий и лесов, куда обычные ученики не совались без преподавателя.

На небольших табличках у грядок были выведены названия растений. Одни звучали почти ласково, другие — так, будто уже предупреждали о себе: лунная мята, сонная вербена, болотный колючник, стеклянный корень, плачущая лоза, огневик малый. Где-то в тени стояли закрытые ящики с предупреждающими красными метками. К ним ученикам запрещали подходить без разрешения, и именно поэтому возле них всегда находился кто-то слишком любопытный.

Здесь всё казалось мирным.

Но мирность эта была обманчива по-своему.

Любой цветок мог оказаться ядовитым, любая трава — лечебной, любая невзрачная луковица — частью сложного зелья или опасного заклинания. Ботанический двор учил тому же, чему и сама академия: сила не всегда выглядит как огонь, меч или молния. Иногда она прячется в корне, листе, запахе, капле сока на срезанном стебле.

За стеклянными стенами оранжереи подходил к концу урок ботаники.

Класс уже почти опустел от учебной строгости и наполнился обычным послеурочным шумом. Ученики вставали с мест, закрывали тетради, прятали перья в пеналы, завязывали ремешки на сумках. Кто-то торопливо переписывал последнюю строчку с доски, кто-то спорил, правильно ли зарисовал строение корня, кто-то уже смеялся над шуткой, которую понимали только сидевшие за одной партой.

На длинных столах оставались горшки с учебными образцами, раскрытые справочники, стеклянные колбы с водой и маленькие ножи для срезов. Воздух был влажным и тёплым, пах землёй, зеленью, сухими страницами и горьковатым соком свежеразрезанных стеблей. Через стеклянный купол падал солнечный свет, дробился о металлические рамы и ложился на пол тонкой сеткой.

Перед учениками стояла профессор Люсия.

Она не повышала голос.

Ей это было не нужно.

В её облике сразу чувствовалась требовательность человека, который привык к порядку не из любви к власти, а из уважения к делу. Чёрные волосы были собраны низко и строго, без лишней мягкости; несколько коротких прядей у висков только подчёркивали резкость лица. Глаза смотрели внимательно и сухо, будто замечали не только ошибки в тетрадях, но и то, кто на уроке действительно думал, а кто лишь делал вид.

Лицо у неё было красивым по-своему — не юной красотой, не мягкой приветливостью, а сдержанной силой зрелого человека. Тонкие морщины у глаз и на лбу не старили её, а делали взгляд глубже и строже. Губы редко складывались в улыбку, но и злости в них не было. Профессор Люсия не пугала учеников и не унижала их. Она просто умела одним взглядом напомнить: если ты пришёл учиться, учись по-настоящему.

Янна уже собрала свои вещи.

Она аккуратно закрыла тетрадь, положила между страниц засушенный листок, который они разбирали на уроке, и только потом убрала всё в сумку. Рядом с ней стояла одноклассница, придерживая под мышкой книги и маленький горшок с растением, которое явно собиралась отнести в общежитие, хотя делать это без разрешения было нельзя.

Они обменялись взглядами.

— Ты была у фонтана?

— Нет. А что?

— Лайла открыла купальный сезон в фонтане.

Янна едва заметно улыбнулась.

— Её не пустили купаться на озеро?

— Все хотят на озеро.

— Директор ещё не разрешил там купаться.

Одноклассница тихо фыркнула, но сразу прикрыла рот рукой, потому что профессор Люсия всё ещё стояла неподалёку и, казалось, могла услышать даже мысль, если та была достаточно небрежной.

Янна перекинула ремень сумки через плечо и уже собиралась идти к выходу вместе с остальными, когда голос профессора остановил её у самой парты.

— Янна.

Она обернулась.

В классе стало чуть тише. Не полностью — ученики всё ещё собирались, переговаривались и двигались к дверям, — но вокруг Янны словно образовался маленький круг внимания.

Профессор Люсия стояла у преподавательского стола, положив ладонь на раскрытый журнал. Свет из стеклянного купола падал ей на лицо, делая взгляд ещё более прямым и строгим.

— Подойди ко мне на минуту.

Янна медленно кивнула.

Сумка на плече вдруг стала чуть тяжелее.

Она подошла к преподавательскому столу, чувствуя на себе пару любопытных взглядов. Впрочем, ученики быстро потеряли интерес: после урока у каждого находились свои заботы — кто-то спешил на следующий предмет, кто-то на тренировку, кто-то в столовую, а кто-то просто хотел успеть первым рассказать о Лайле и фонтане.

Постепенно класс опустел.

Последняя группа учеников вышла, дверь закрылась, и в оранжерее стало слышно, как где-то капает вода. Солнечная сетка на полу медленно сдвигалась, листья за стеклом чуть шевелились от тёплого воздуха.

Люсия некоторое время молчала.

Янна ждала.

— Что с тобой? — наконец спросила профессор.

Вопрос прозвучал спокойно, без обвинения, и именно поэтому Янна напряглась сильнее.

— О чём вы? Я что-то не так отвечала?

— Ответы были верны. В этом я и не сомневалась.

Люсия закрыла журнал.

— Дело в другом.

Она наклонилась и достала из-под стола небольшую деревянную коробку. Коробка была старая, с потёртыми углами и тёмными следами на крышке, словно её часто переносили с места на место. Профессор поставила её перед Янной и открыла.

Внутри оказался цветок.

Он стоял на столе в небольшом горшке, помещённом в грубый деревянный ящик, и выглядел так, будто его вырастили не столько из земли, сколько из чьей-то капризной фантазии.

Толстый зелёный стебель поднимался прямо из тёмной почвы, а от него расходились странные листья-пружинки — тугие, закрученные в спирали, блестящие и живые. Они напоминали усики растения, которое слишком хорошо умело слушать и слишком быстро реагировало на чужое внимание.

Над ними распускался большой нежно-розовый цветок.

Его лепестки были тонкими, почти прозрачными, с мягкими прожилками, похожими на следы света в шёлке. Они дрожали от малейшего движения воздуха, но не казались хрупкими — скорее осторожными, как крылья существа, которое ещё не решило, можно ли ему доверять комнате вокруг.

Янна остановилась перед ним и посмотрела внимательнее.

В ту же секунду листья-пружинки напряглись.

Спирали чуть сжались, приподнялись и застыли, словно маленькие зелёные мышцы. Цветок не двинулся с места, не спрятался и не раскрылся шире, но весь его вид изменился: ещё мгновение назад он казался просто красивым растением, а теперь — настороженным живым созданием, заметившим чужой взгляд.

Люсия посмотрела на цветок, потом на Янну.

— Некоторые растения, как и люди, имеют дар от рождения. Пружинки этого цветка собираются от напряжения вокруг. Они реагируют не на громкий звук, не на резкое движение, а на внутреннее состояние человека. На то, что происходит в сознании.

Янна перевела взгляд с цветка на профессора.

— И на что вы намекаете?

— Не спеши, — сказала Люсия. — Идём со ступени на ступень. Не пропускаем ни одной. Только так можно понять проблему полностью.

Она говорила тем же тоном, каким объясняла свойства опасного растения: без лишней мягкости, но и без давления.

— Я, конечно, не твой ментор. Но я ментор Галена. И я заметила, что после его отъезда ты стала намного задумчивее. Возможно, само по себе это не так уж плохо. Думать никогда не вредно. Но важно понимать, о чём именно ты думаешь.

Янна немного опустила глаза.

На столе листья-пружинки цветка оставались напряжёнными.

— О нём и думаю.

Люсия едва заметно приподняла бровь.

— Даже не скрываешь.

— А есть смысл?

— Нет, — спокойно ответила профессор. — Но для тебя это смело.

— В последнее время я решила быть смелой.

— Правильное решение.

Янна настороженно посмотрела на неё, ожидая продолжения.

Люсия чуть склонила голову.

— Если бы со мной так говорил другой ученик, я, возможно, была бы недовольна. Но сейчас я скорее удовлетворена.

— Почему?

— Потому что слова сами по себе значат не всё. Важно, чем они сопровождаются: мимикой, взглядом, дыханием, тем, как человек держит спину. Тот, кто часто дерзит, иногда боится больше других. А ты сейчас говоришь прямо не из желания уколоть. Ты будто пропускаешь острый клинок сквозь тонкую ткань, не зная, что за ней. Это достойно похвалы.

Янна не сразу нашла, что ответить.

Люсия посмотрела на цветок.

— Это похоже на Галена.

— Что?

— Ты стала на него похожа. Он тоже умеет говорить без страха. Хотя перед отъездом его состояние было близко к твоему.

Янна замерла.

— Вы говорили с ним перед отъездом?

— Нет, — тихо сказала она. — Не решилась.

— Жаль.

Слово прозвучало не жестоко, но точно.

— Прямой и откровенный разговор — единственное средство от сомнений.

Янна горько усмехнулась.

— Он и привёл нас в это положение.

— Нет, — ответила Люсия. — Вас привёл в это положение не разговор, а то, что вы его не закончили. Вы отсрочили продолжение. Это был лёгкий путь, который повлёк тяжёлые последствия.

Янна сжала ремень сумки.

— Вы хотите дать совет? Буду откровенна: мне их уже дали достаточно.

Люсия вдруг ухмыльнулась.

Небольшая, сухая, почти незаметная улыбка странно смягчила её лицо.

— Я уверена, тебе советовали, как решить эту проблему. А я скажу, как предотвращать такие проблемы в будущем.

— И как же?

— Всё-таки интересно?

— Приличие.

— Пусть будет приличие, — согласилась Люсия. — Но это тебе пригодится. Самое простое — истина. Всегда говорить прямо. Без недоговорок. Хоть одна сокрытая деталь — это зерно. Оно может долго лежать в земле, почти незаметно, а потом прорастёт и однажды создаст между людьми пропасть.

Янна снова посмотрела на цветок.

Пружинки дрожали, но уже не так сильно.

— Как мне поступить сейчас?

В ту же секунду листья-пружинки начали расслабляться.

Сначала одна спираль мягко развернулась. Потом вторая. Третья. Цветок будто выдохнул вместе с Янной. Напряжение отступило не полностью, но стало слабее.

Люсия заметила это.

— Вот, — сказала она. — Ты задала тот вопрос, который действительно хотела задать.

Янна неловко улыбнулась.

— И ответ?

— Самый полезный для тебя совет сейчас — конкретное действие. Напиши ему письмо. Не красивое. Не правильное. Честное. Со всеми мыслями, которые носишь в себе.

— Мне так станет легче?

— Да.

— А ему?

Люсия посмотрела на неё внимательнее.

— Признак истинной любви — думать о другом человеке. Но пока вы не пара. И сейчас ты должна думать в первую очередь о себе. О том, чтобы не разрушить себя ожиданием.

— Даже так?

— Даже так.

Янна чуть улыбнулась.

— Вы думаете, счастливый человек — это тот, кто думает о себе?

— Я думаю, счастливый человек — это тот, кто не лжёт себе, когда думает о других.

Ответ оказался проще и тяжелее, чем Янна ожидала.

Она хотела спросить что-то ещё, но в этот момент дверь класса открылась.

В оранжерею заглянула девушка.

— Янна, тебя ищет завуч.

Янна обернулась.

— Что-то случилось?

— По поводу новенькой.

Янна снова посмотрела на Люсию.

— Профессор?

— Я сказала всё, что хотела. Иди.

— Спасибо за совет.

— Не благодари за совет, пока не проверила, помогает ли он.

Янна невольно улыбнулась и направилась к выходу.

У дверей класса её уже ждала Мелия.

Она стояла чуть в стороне от общего потока учеников, будто специально выбрала место, откуда можно было видеть и дверь, и коридор, и лицо каждого, кто выходил после урока. В руках у неё была прижата к груди тетрадь, но по взгляду сразу становилось ясно: мысли её давно ушли дальше записанных страниц.

Мелия была невысокой, живой и внимательной, с короткими тёмными волосами, растрёпанными так естественно, словно она постоянно запускала в них пальцы во время размышлений. Тонкие пряди падали на лоб и щёки, делая её лицо мягче, почти беззаботнее, но эта лёгкость обманывала.

Глаза у неё были умные и цепкие.

Не холодные, не строгие — именно любопытные. Такие глаза не просто смотрели на мир, а задавали ему вопросы. Казалось, Мелия замечала всё: чуть задержавшийся взгляд преподавателя, неловкую паузу в разговоре, недописанную строчку в тетради, листок редкого растения, который кто-то случайно спрятал между страниц.

На её лице держалась лёгкая улыбка — спокойная, почти хитрая. В ней не было насмешки, только живой интерес человека, которому трудно пройти мимо любой тайны, даже если эта тайна прячется в чужом молчании.

Когда Янна вышла из класса, Мелия сразу оттолкнулась плечом от стены и шагнула к ней.

— Ты зачастила с учителями говорить. Почему им интересно с тобой говорить?

— Нужно уметь говорить.

— А я не умею?

— Говорить — это тоже искусство.

Мелия прищурилась.

— Что хотел завуч?

— Я не знаю.

— И тебе не интересно?

На лице Янны появилась улыбка.

А через мгновение — и на лице Мелии.

— Тебе доверили интегрировать новую ученицу?

— Вроде того. Подробности только предстоит узнать.

— И ты до сих пор ничего не знаешь?

— У меня полно дел. Середина весны. Скоро выпускные экзамены. Пойдём.

Они пошли вместе.

— И как у тебя успеваемость? — спросила Мелия.

— Нормальная.

— Приуменьшаешь свои умения. Впрочем, как всегда.

— Зачем спрашиваешь, если знаешь?

— Поддерживаю разговор. А ты кем планируешь стать?

Янна чуть замедлилась.

— На этот вопрос у меня ответа нет.

— Совсем?

— Я и сама не знаю. Не думала об этом. Вся голова забита экзаменами.

Они вышли в длинный крытый коридор, где прохлада камня смешивалась с тёплым солнечным светом.

С одной стороны тянулась стена с дверями, досками объявлений и потемневшими деревянными рамами. С другой — раскрывались высокие арки, через которые виднелся внутренний двор: фонтан, зелень, башни академии и куски яркого неба между крышами.

— Какая прекрасная погода, — сказала Мелия, сразу оживившись. — Небо чистое. Ты только вдохни и почувствуй весенний дух.

— У тебя всегда весенний дух.

— А что в этом плохого? Позитив питает меня не хуже еды и воды. Мне нужно счастье и хорошее настроение, чтобы существовать.

Их шаги тихо отдавались в каменном полу.

Над головой темнели деревянные балки, старые, крепкие, почти чёрные от времени. Между арками висели фонари, ещё не зажжённые после дня, но готовые наполнить коридор мягким светом к вечеру. На подоконниках стояли горшки с вьющимися растениями; некоторые лениво тянули тонкие усики к солнцу, будто тоже слушали разговор учениц.

— Тебе бы тоже не помешал позитив, — заметила Мелия. — Хмурая в последнее время.

— И что ты предлагаешь?

— Директор объявил, что завтра уже можно будет купаться. Пойдём с нами. Ты умеешь плавать?

— Умею.

Академия жила вокруг них обычной послеурочной жизнью.

Мимо прошли двое старшекурсников с книгами под мышкой, споря о каком-то заклинании так горячо, будто от их вывода зависела судьба мира. Чуть дальше младший ученик пытался удержать стопку тетрадей, но верхняя всё равно соскользнула, и листы рассыпались по полу. Его друзья засмеялись, потом всё-таки помогли собрать.

— Ну так пойдём с нами, — не сдавалась Мелия. — Поплаваешь. Фигуру покажешь. Может, и парня себе подцепишь.

— Лучший способ искать парня.

— А почему нет? На меня-то будут смотреть все. Насчёт тебя не знаю.

Янна посмотрела на неё сбоку.

Мелия улыбнулась шире, явно наслаждаясь собственной наглостью.

У открытой арки несколько девушек задержались у балюстрады, рассматривая двор и оживлённо переговариваясь о предстоящем фестивале. Одна держала в руках свёрток с тканью, другая — венок из ещё не распустившихся голубых цветов. Они говорили быстро, перебивая друг друга, и в этом шуме было что-то такое привычное, что Янне на мгновение стало легче.

— Да и фестиваль скоро, — сказала Мелия. — Ты готовишь костюм?

— Да.

— Покажешь?

— Нет.

— Ты, конечно, многословна сегодня.

— Я иду по делу к завучу и думаю о деле.

— Тогда по делу. Почему завуч решил именно тебе доверить интеграцию ученицы?

Мелия шагала рядом, но не смотрела только вперёд.

Её взгляд цеплялся за всё: за листок на доске объявлений, за странный узор на полу, за преподавателя, который прошёл мимо с охапкой свитков, за мальчишку, прятавшего под мантией что-то явно живое. Она будто не могла позволить миру просто существовать без её вопросов.

— Потому что я умная, ответственная и приличная.

— Ну, в принципе да. Но в академии таких немало. Почему ты?

— Почему ты задаёшь этот вопрос мне?

— Потому что если я спрошу завуча, он посмотрит на меня так, что я забуду, как дышать.

За очередной аркой ветер принёс запах сада: влажной земли, цветов и нагретых солнцем листьев.

Внизу журчал фонтан. Где-то во дворе прозвенел смех. По дорожке прошёл преподаватель в тёмной мантии, и несколько учеников поспешно выпрямились, хотя он даже не посмотрел в их сторону.

Янна слушала Мелию и одновременно чувствовала, как академический день продолжает течь вокруг них.

Здесь всё было знакомым: каменные арки, тёплые пятна света, голоса, шаги, книги, смех, преподавательские взгляды, от которых ученики сразу становились серьёзнее. Но рядом с Мелией даже привычный коридор начинал казаться местом, где вот-вот можно обнаружить тайну.

Наконец они остановились перед дверью кабинета завуча.

Даже сама дверь здесь выглядела иначе, чем остальные: тяжелее, темнее, с начищенной ручкой и маленькой табличкой, на которой буквы были выведены строго и без лишнего украшательства. Из-за неё доносились приглушённые голоса — спокойные, деловые, будто внутри не спорили, а раскладывали чью-то проблему по полкам.

Мелия первой наклонилась ближе, словно хотела уловить смысл разговора сквозь дерево.

Янна бросила на неё короткий взгляд.

— Вот мы и пришли. Как раз спросишь у завуча всё, что нужно.

— Я его боюсь.

— А как же твоё любопытство?

Мелия чуть отстранилась, но по её лицу было видно: любопытство никуда не исчезло.

Янна постучала.

Изнутри послышалось ровное:

— Войдите.

Кабинет завуча встретил их запахом старой бумаги, тёплого дерева и чернил. Это было просторное, высокое помещение со стрельчатым окном, через которое в комнату падал мягкий дневной свет. Лучи ложились на массивный письменный стол, на раскрытые книги, аккуратные стопки бумаг, перья, печати и приборы, назначение которых с первого взгляда было трудно понять.

Здесь всё говорило о порядке.

Не о мёртвом порядке, где вещи лежат красиво и бесполезно, а о живом — рабочем, нужном, ежедневном. Шкафы у стен были заполнены папками, книгами, свитками и коробками с подписями. На большой доске висели объявления, расписания, записки преподавателей, списки учеников, схемы занятий и какие-то мелкие распоряжения, без которых академия, вероятно, уже через день начала бы распадаться на шум, опоздания и забытые поручения.

У стола сидели двое студентов.

Один говорил быстро, почти сбивчиво; второй молчал, но время от времени коротко кивал, сжимая в руках край тетради. Вид у обоих был такой, какой бывает у учеников, уже понявших: завуч видит больше, чем им хотелось бы. Организационные вопросы иногда напоминали ветер — если вовремя не поставить преграду, они могли подхватить человека и унести в совершенно ненужную сторону.

За столом сидел сам завуч.

Он выглядел человеком, который давно перестал быть просто частью академии и стал одним из её скрытых механизмов. Лицо у него было взрослым, собранным, с глубоким внимательным взглядом и усталыми складками у глаз. Тёмные волосы, тронутые сединой, лежали свободно, но не небрежно; короткая борода подчёркивала строгую линию подбородка. В его чертах не было преподавательской мягкости, с которой объясняют урок у доски, но было другое — точность человека, привыкшего помнить сотни имён, расписаний, просьб, нарушений и чужих слабых мест.

Он почти не вёл уроков.

И всё же казалось, что академия держится на нём не меньше, чем на своих башнях, стенах и древних печатях. Он знал, где не хватает преподавателя, кто снова пропустил занятие, какая аудитория нуждается в ремонте, кого нужно похвалить, кого остановить, а кому просто дать шанс. Его организационный талант чувствовался даже в тишине кабинета: каждая бумага здесь лежала не случайно, каждая вещь ждала своего часа, каждое решение будто уже было частью большого, сложного устройства.

Студент у стола договорил:

— Весна скоро закончится, и нам всё-таки нужно провести весенние соревнования.

— Да-да, — подтвердил второй.

— Иначе наступит лето, и все разъедутся по домам.

Завуч выслушал до конца, не перебивая.

Потом ответил коротко, спокойно, так, что спорить сразу стало трудно:

— Я займусь этим вопросом. А вы пока идите.

— Спасибо.

— Благодарим за сотрудничество.

Оба студента поднялись.

Один облегчённо выдохнул, второй поспешно собрал тетрадь и почти уронил её, но успел поймать у самого края стола. Они поклонились, прошли мимо Янны и Мелии к двери и вышли, оставив после себя едва заметное напряжение, как после быстро закрытой книги.

Кабинет стал тише.

Завуч медленно встал из-за стола.

Он был не грозным, не пугающим, но в его движении была такая спокойная уверенность, что Янна невольно выпрямилась. Мелия тоже перестала вертеть головой по сторонам и наконец посмотрела прямо на него.

Завуч указал на два кресла перед столом.

— Присаживайтесь.

Янна села первой.

Мелия — чуть позже, осторожнее, будто всё ещё не решила, бояться ей или задавать вопросы.

— Вы хотели меня видеть? — спросила Янна.

— Конечно. Ты читала письмо?

— Да. И была удивлена.

— Чем же?

— Почему я?

Завуч посмотрел на неё с лёгким, почти незаметным интересом.

— Честно говоря, наугад.

Мелия беззвучно рассмеялась, едва успев прикрыть рот ладонью.

Завуч продолжил тем же ровным тоном:

— Формально я должен был бы сказать что-то о твоей успешности, эффективности и ответственности.

— А неформально?

— Неформально это тоже правда. Просто не единственная причина.

Мелия посмотрела на Янну с видом человека, который получил прекрасный материал для будущих вопросов.

Завуч перевёл взгляд на неё.

— Мелия, выйди.

Она сразу поняла: самое интересное начинается именно сейчас, но спорить с завучем было труднее, чем с любым преподавателем. Мелия поднялась, прижала тетрадь к груди и, проходя мимо Янны, успела бросить на неё взгляд, полный обещания расспросить обо всём позже.

Дверь за ней закрылась.

— Это важное дело, — сказал завуч, когда они остались вдвоём. — И тебе нужно отнестись к нему серьёзно.

— Даже так?

— Ученица необычная. Возрастом она почти как ты, но теоретических знаний в области магии почти не имеет. И не только в магии. В других учебных предметах тоже будут пробелы.

Янна слегка нахмурилась.

— Тогда почему её не определят ниже?

— Потому что у нас распределяют не только по знаниям, но и по возрасту. Она не ребёнок. Ей будет трудно среди младших, даже если по теории она действительно отстаёт.

Завуч положил ладонь на стопку бумаг.

— Зато в практической магии она очень сильна. Сильнее, чем следовало бы ожидать от человека без системного образования.

Янна задумалась.

— И я справлюсь?

— Зависит от тебя. Захочешь — справишься.

— А вы верите в меня?

Завуч ответил не сразу.

— Я верю во всех.

Янна удивлённо посмотрела на него.

Он спокойно выдержал её взгляд.

— Вера всегда окупается. Не всегда так, как мы ждём, но окупается.

Он подвинул к ней несколько записей, аккуратно сложенных в отдельную папку.

— Держи. Это пригодится тебе. Здесь всё, что мы успели собрать: предварительные сведения, расписание, список предметов, где ей понадобится помощь, и несколько замечаний от тех, кто с ней уже говорил.

Янна осторожно взяла папку.

Она оказалась тяжелее, чем выглядела.

— Ученица прибудет через несколько дней, — продолжил завуч. — Формально будет учиться на курс младше. Но сопровождать её первое время будешь ты.

— Я вас поняла.

— Если будут вопросы — придёшь и спросишь. Не пытайся решить всё одна, если увидишь, что дело сложнее, чем кажется.

Янна кивнула.

— Хорошо.

— Теперь ступай.

Она поднялась, прижимая папку к себе.

И только у самой двери поняла: день, который начинался обычным уроком ботаники, незаметно стал началом чего-то гораздо более сложного.