АСКЕЛЬ 4

Кабинет астрономии был залит тёплым дневным светом.

Высокие стрельчатые окна пропускали солнце мягкими золотыми полосами. Свет ложился на длинные столы, раскрытые книги, чернильницы и листы с зарисовками звёздных кругов. На стенах висели схемы небесных сфер, фаз луны, движения планет и древних созвездий, где звёзды складывались то в зверей, то в воинов, то в давно забытые символы.

Аскель сидел за одним из средних столов, чуть откинувшись назад и лениво держа перо между пальцами. Казалось, он слушает вполуха, но Асия, сидевшая рядом, уже знала: чем спокойнее он выглядит, тем внимательнее следит за происходящим.

Она сидела ровнее, положив локоть у края тетради. Светлые волосы мягко падали к плечам, а взгляд то переходил к доске, то возвращался к Аскелю, особенно когда тот начинал улыбаться своим мыслям. Вокруг шептались студенты, скрипели перья, кто-то переворачивал страницы, а кто-то тайком рисовал на полях совсем не звёзды.

У доски стоял профессор Норвин.

Он был утончён даже в простых движениях: тёмные ухоженные волосы спадали к плечам, на одном глазу держался круглый монокль в золотой оправе, а тонкая цепочка от него едва блестела при каждом повороте головы. Высокий чёрный ворот и тёмное одеяние с неброской вышивкой придавали ему строгий, почти старинный вид.

Но строгость Норвина не была холодной. В нём чувствовалась собранность человека, который не просто знает предмет, а живёт им. Он говорил о звёздах так, будто речь шла не о далёких огнях, а о старых знакомых, чьи пути и возвращения он давно изучил.

Профессор провёл мелом по доске, соединяя несколько точек тонкой линией.

На чёрной поверхности возникло созвездие: изогнутая фигура с клешнями и панцирем, странное движение, застывшее в небе на века.

— Созвездие — явление уникальное, — произнёс Норвин. — Не потому, что звёзды сами складываются в понятные нам образы. А потому, что люди упорно заставляют их это делать.

Он обернулся к студентам не резко, а внимательно, будто хотел убедиться, что мысль дошла не только до тетрадей, но и до голов.

— Каждый народ воспринимал небо по-своему. Даже одно и то же созвездие меняло значение в зависимости от времени, места и власти. Во времена Лирийской империи созвездие Краба считалось признаком удачи, возвышения и законной силы. Особенно в седьмом веке, когда краб появился на императорском знамени. Для лирийских правителей он был символом не только защиты, но и способности удерживать добытое.

Он постучал мелом по одной из звёзд.

— Сейчас в том же регионе это созвездие означает грядущее наводнение. Севернее — хорошие дожди. А степные народы в период его появления проводили праздники, потому что считали: если Краб поднимается высоко, земля будет достаточно влажной для трав.

Норвин не давил голосом.

Он вовлекал.

Каждая его пауза будто предлагала подумать самому, каждый жест указывал не только на рисунок, но и на скрытый порядок за ним. Даже Аскель, обычно не любивший, когда ему слишком спокойно объясняют очевидные вещи, поймал себя на том, что следит за линиями на доске внимательнее, чем собирался.

Асия чуть наклонилась к нему и тихо прошептала:

— Ты сегодня очень вовлечён.

Аскель едва заметно усмехнулся, не отрывая взгляда от доски.

— Я всегда внимателен.

— Конечно.

Профессор Норвин, конечно, услышал.

Он не сделал замечания сразу. Только повернул голову, и золотая цепочка монокля тихо качнулась у его щеки. В его взгляде не было раздражения. Лишь внимательная, почти ироничная мягкость человека, который замечал всё — и потому не нуждался в том, чтобы повышать голос.

— Рад слышать, что внимательность в этом кабинете ещё не стала редкостью, — сказал он спокойно и снова повернулся к доске.

Несколько студентов тихо усмехнулись.

Аскель продолжил срисовывать созвездие себе в тетрадь. Линии выходили неровными: он явно пытался повторить рисунок быстро, без особой любви к аккуратности. Несколько точек он поставил слишком близко друг к другу, одну звезду вообще забыл, а изгиб сделал таким, что созвездие на его листе стало больше похоже не на краба, а на раздавленного паука.

Он скосил взгляд на рисунок Асии.

У неё всё было ровно.

Разумеется.

— А что я рисую? — тихо спросил он.

Асия даже не сразу поняла, что вопрос адресован ей.

— Созвездие Льва.

Аскель посмотрел на свой лист.

— Правда?

— Должно было быть.

— А что оно означает?

Асия опустила взгляд на его рисунок и едва заметно улыбнулась.

— Храбрость для воинов и смерть для трусов.

— Ага.

— Самый внимательный.

— Конечно.

Асия прикрыла улыбку ладонью и снова посмотрела на доску.

Остаток урока проходил в странном равновесии между объяснениями Норвина и тихими разговорами Аскеля с Асией. Профессор то рассказывал о созвездиях, которые в разные эпохи считались предвестниками войн, то о лунных циклах, по которым древние маги рассчитывали силу приливов и рост некоторых растений. Аскель то слушал, то задавал неожиданно точные вопросы, то снова начинал шептаться с Асией.

Норвин ни разу по-настоящему не одёрнул его.

Он лишь иногда смотрел в его сторону, и этого хватало, чтобы Аскель на несколько минут становился почти образцовым учеником.

Когда звон колокольчика объявил конец занятия, кабинет сразу ожил. Студенты начали закрывать книги, прятать перья, собирать листы, переговариваться громче, чем позволяли себе во время урока. Кто-то спорил о значении созвездия Краба, кто-то жаловался на домашнее задание, кто-то торопился к выходу так, будто от этого зависела судьба мира.

Аскель уже собирался подняться вместе с Асией, когда услышал голос Норвина:

— Аскель, задержитесь.

Асия посмотрела на него с таким выражением, будто хотела сказать: “Вот и дослушался внимательно”.

Аскель ответил ей взглядом: “Ничего особенного”.

Но всё же остался.

Когда последние студенты вышли из кабинета, стало неожиданно тихо. За окнами всё ещё сиял день, но без голосов и скрипа перьев кабинет казался почти другим местом. Норвин неторопливо стёр часть схемы с доски, поставил мел на узкую полку и только потом повернулся к Аскелю.

— Догадываетесь, о чём я хочу с вами поговорить?

Аскель склонил голову набок.

— О разговоре.

— Не угадали. Разговор меня волнует меньше, чем вы думаете.

— Это ваша педагогическая методика?

— А вы от моих слов перестанете говорить?

Аскель не стал отвечать.

Норвин слегка улыбнулся.

— Ответ очевиден. Главное, что вы слушали и что-то усваивали.

— Тогда зачем вы меня звали?

Профессор некоторое время смотрел на него молча. Не строго. Скорее изучающе, как смотрят на схему звёздного неба, где одна точка никак не хочет ложиться в ожидаемый рисунок.

— Ваш дедушка приходил ко мне, — сказал Норвин наконец. — И попросил помочь с вашей импульсивностью.

Аскель сразу изменился.

Не резко, но заметно. Плечи остались расслабленными, лицо — почти спокойным, однако в глазах появилось упрямое, опасное напряжение.

— Это ошибочное предположение.

— Проверим.

— Сейчас?

— Нет. Позднее.

— А если я откажусь?

Норвин взял со стола одну из книг и аккуратно закрыл её.

— Тогда я сделаю вывод, что ваш дедушка прав.

Аскель усмехнулся.

— Нечестный приём.

— Педагогический.

К позднему вечеру академический сад остался далеко позади.

Аскель шёл за профессором Норвином по узкой лесной тропе, где корни выступали из земли, будто старые жилы, а влажная трава цеплялась за края сапог. Небо над верхушками деревьев уже потемнело, и только редкие просветы между ветвями пропускали холодный серебристый свет луны.

Норвин двигался спокойно, без спешки, но уверенно, словно знал каждую развилку, каждый поворот и каждый камень на этой дороге. Его тёмный силуэт то исчезал между стволами, то снова появлялся в полосах лунного света. Он не оглядывался слишком часто, но Аскель чувствовал: профессор всё равно замечает, где он идёт, насколько тихо ступает и как внимательно смотрит по сторонам.

Лес жил ночной жизнью.

Где-то вдалеке треснула ветка. В траве прошуршало мелкое существо. Над головой сонно качнулись листья, и тени от них прошли по лицу Аскеля рваными пятнами. Воздух пах сырой землёй, древесной корой и холодными камнями.

— Куда мы идём?

Норвин ответил не сразу.

Он остановился у поворота, где тропа уходила вниз между двумя большими валунами, и только потом слегка повернул голову.

— Тренироваться.

— Ночью?

— Ещё не ночь.

Аскель посмотрел вверх, на луну между ветвями.

— Убедительный довод.

— Рад, что вы оценили.

Дальше лес начал редеть.

Между деревьями показался открытый круг земли, окружённый грубыми деревянными ограждениями. Несколько скамеек стояли по сторонам, тёмные от времени и влаги. На столбах висели выцветшие знамёна — красные и синие, с бледными символами, которые при лунном свете казались почти призрачными. Верёвки, колья, старые бочки и деревянные помосты придавали месту вид не парадной академической площадки, а тайного круга, где тренировались не ради зрителей.

Аскель вышел на край арены и остановился.

В центре лежала утоптанная земля, неровная, покрытая следами прежних шагов и старых ударов. Лунный свет падал на неё широким синим пятном, а вокруг теснились деревья, будто сама чаща собралась посмотреть, зачем их привели сюда так поздно.

Норвин прошёл вперёд и остановился у ограждения.

В этом месте его обычная утончённость не исчезла, но стала строже. Он уже не казался только профессором у доски, объясняющим движение звёзд тонким жестом руки. Здесь, среди ночного леса, под холодной луной, он выглядел человеком, который привёл ученика не на урок, а к разговору, где ошибку нельзя будет спрятать за красивой фразой.

Аскель медленно перевёл взгляд с арены на него.

— Это часть астрономии?

Норвин снял перчатку, провёл пальцами по шершавой перекладине ограждения и посмотрел на пустой круг.

— Астрономия — широкая стезя.

— Очень удобный ответ для человека, который привёл ученика в лес.

— Удобство не делает ответ ложным.

Ночь вокруг них стала тише.

И арена, скрытая в лесу, будто ждала первого движения.

Норвин поднял взгляд к небу.

— Когда я был странствующим магом, я повидал многое. Города, которые считали себя вечными. Королевства, которые боялись собственных наследников. Храмы, построенные на костях прежних верований. Людей, готовых убивать за свободу, и людей, готовых продать свободу за тёплую постель. Тогда я понял, что в мире есть две самые интересные вещи: люди и звёзды.

Аскель скрестил руки на груди.

— И они похожи?

— Больше, чем кажется.

Норвин указал в небо.

— Что такое звезда?

Аскель посмотрел вверх.

— Сгусток энергии.

— Верно.

— Который может оставаться в форме, подобной шару. Или взорваться, уничтожив всё вокруг.

— Тоже верно.

Аскель перевёл взгляд на профессора.

— Вы это видели?

— Нет. Но я не первый и не последний астроном. Люди следят за звёздами тысячелетиями. Записывают их рождение, движение, исчезновение. Иногда — смерть. Даже когда сами не понимают, что видят.

— И чем звёзды схожи с людьми?

— Потенциалом, — сказал Норвин. — Свет звезды может испепелить. Но без него мы не выживем. Сила сама по себе не добра и не зла, Аскель. Всё решает форма, в которую она заключена, и закон, который удерживает её от распада.

Он сделал шаг ближе.

— Мы привыкли думать, что жизнь — это тонкое лезвие. Ошибка доверия, неверный шаг, слабость, и ты падаешь уязвимым телом на острую грань. Мы называем это осторожностью. Опытностью. Зрелостью.

— И?

— Или мы настолько привыкли к этому лезвию, что уже не смотрим дальше. Не вперёд даже. В сторону.

Аскель прищурился.

— В какую?

— Вправо. Влево. Неважно. Важно то, что само лезвие мы называем законом. Моральным, письменным, устным, родовым, государственным. Он опасен, потому что режет всё, что выходит за край. Но без него люди часто начинают резать друг друга.

— Закон нужен для ограничения хаоса.

— Возможно. А ещё?

— Для усмирения. Подавления. Синонимы можно подбирать долго. К чему это?

Норвин посмотрел на него внимательно.

— К тому, что ограничения нам нужны. Что сдерживает звезду от взрыва прямо сейчас? Законы времени, природы, движения, притяжения. Они усмиряют смертоносную субстанцию и позволяют ей быть светом, а не гибелью.

Аскель молчал.

— Люди спустя тысячелетия сделали то же самое, — продолжил Норвин. — Они выбрали лезвие закона, чтобы не разорвать друг друга в первом же порыве. Но есть одна беда. Иногда человек начинает бояться не хаоса, а собственной силы. И тогда закон превращается не в форму, а в замок.

— Вам нужно открыть кружок философии.

— Возможно. Но сейчас мне достаточно одного ученика.

Аскель хмыкнул.

Норвин подошёл ближе.

— Закон сдерживает и твою силу. Но не так, как ты думаешь. Он словно закрытые ворота. Твой гнев и неумение контролировать себя кажутся ключом к выходу, но это не ключ. Это молот. Им можно разбить ворота. Можно выбраться наружу. А можно обрушить на себя всю стену.

Аскель смотрел на него уже без насмешки.

— А ключ?

— Умение перенаправлять гнев.

— И вы хотите меня этому научить?

Норвин покачал головой.

— Я не смогу.

— Тогда зачем…

— Но ты сможешь сам познать себя. И, возможно, научиться управлять тем, что пока управляет тобой.

— А я не могу?

— Частично.

Аскельу не понравилось это слово.

— Частично?

— Телом ты управляешь. Голосом — чаще всего. Мыслями — когда не слишком злишься. Но то, что кроется под этим, остаётся вольным само себе.

— И мне нужно им управлять?

— Не только. Принять. Чтобы вы стали одним целым.

Аскель некоторое время молчал.

Потом посмотрел на арену.

— И что для этого нужно?

— Сначала тренировка.

— Лучший способ балансировать на лезвии.

— Моя методика.

Норвин снял вторую перчатку и аккуратно положил её на деревянное ограждение.

Они разошлись по разным краям арены.

Лунный свет лёг между ними холодной полосой.

— Готовься.

Аскель поставил одну ногу вперёд, вторую отвёл назад. Воздух вокруг его ладоней едва заметно дрогнул.

И он ударил первым.

Огненная волна сорвалась с его рук резко, почти зло. Пламя раскрылось перед ним широким алым веером, осветило ночную арену, деревянные ограждения, выцветшие знамёна и лица древних деревьев, теснившихся вокруг тренировочного круга. На мгновение лунный свет отступил, уступив место горячему красному блеску.

Норвин даже не шагнул назад.

Он поднял руку — плавно, почти лениво, будто поправлял линию на доске, а не встречал огонь. Воздух перед ним дрогнул. Пламя упёрлось в невидимую преграду, свернулось, закрутилось и вдруг пошло обратно, не потеряв силы.

Аскель резко отскочил в сторону.

Огненная волна ударила в землю там, где он стоял секунду назад. Вспыхнула сухая трава, несколько искр взлетели вверх и сразу погасли в холодном ночном воздухе.

Аскель не дал себе остановиться.

Он ударил ногой по земле, вскинул руки, и утоптанная арена ответила глухим треском. Из-под поверхности один за другим вырвались камни — тёмные, влажные, неровные, будто сама земля выдрала их из своих костей. Аскель повёл ладонью, и камни сорвались вперёд.

Они летели в Норвина с тяжёлым свистом.

Профессор шагнул навстречу.

Его пальцы описали короткий круг. Воздух вокруг камней сжался, ударил по ним со всех сторон, и глыбы раскололись ещё в полёте. Осколки рассыпались пылью, на мгновение скрыли Норвина серым облаком.

Аскель прищурился.

Пыль не упала.

Она закрутилась.

Мелкие крошки, песок, обломки и каменная мука потянулись друг к другу, слипаясь, уплотняясь, вырастая из серого облака в длинную грубую форму. Через мгновение в руке Норвина уже был каменный меч — тяжёлый, неровный, но удивительно цельный.

Норвин рванулся вперёд.

Для человека его возраста он двигался слишком быстро. Не стремительно, как юноша, бросающийся на силу, а точно — как мысль, которая уже знает, где окажется противник. Каменный меч рассёк воздух с низким гулом.

Аскель поднял обе руки.

Вдоль его ладоней вспыхнул холодный голубой свет. Из воздуха, из влажности ночи, из оставшихся после огня капель родились два ледяных клинка. Тонкие, прозрачные, почти красивые.

Но Аскель не собирался держать ими удар напрямую.

Он знал: лёд не выдержит камень.

Когда меч Норвина обрушился сверху, Аскель не встретил его лезвием к лезвию. Он скользнул ближе, подставил ледяные клинки под углом, и в тот же миг их края начали таять. Вода разлилась по камню, обвила его, а затем мгновенно замёрзла снова, заключая часть каменного меча внутри ледяной ловушки.

Удар остановился не силой льда.

А тем, что камень оказался связан изнутри.

Норвин впервые чуть заметно поднял бровь.

Аскель стиснул зубы и попытался вывернуть оружие в сторону, но профессор ударил воздухом.

Порыв ветра пришёл не спереди, а снизу и сбоку. Он подхватил Аскеля под рёбра, сорвал равновесие и отбросил назад. Юноша прокатился по земле, ударился плечом, но тут же вскочил на одно колено.

Лунный свет лёг на его лицо.

В глазах уже было раздражение.

— Хитро, но слабо.

Норвин опустил каменный меч, всё ещё наполовину скованный льдом, и посмотрел на него внимательно.

— Покажи, на что ты способен.

Аскель поднялся.

Он чувствовал, как сердце бьётся быстрее. Не от усталости — от злости. От того, что Норвин двигался спокойно. От того, что каждый его ответ был точным. От того, что профессор будто видел его насквозь и заранее знал, куда он ударит.

Аскель глубоко вдохнул.

Ещё можно было сдержаться.

Ещё можно было думать.

Он бросился вперёд.

Из его рук вырвалось пламя, но теперь оно не шло волной. Оно тянулось за ним, обвивало запястья и пальцы, превращая руки в два горящих клинка. Аскель пронёсся через арену, оставляя за собой горячий след, и налетел на Норвина почти вплотную.

Профессор ушёл с линии удара.

Не отступил — именно ушёл. Лёгким поворотом корпуса, коротким шагом в сторону, будто пропускал мимо не огненного мага, а слишком торопливого ученика в коридоре.

Аскель развернулся, но в тот же миг под ногами хлынула вода.

Тонкие потоки вырвались из земли, из травы, из влажного воздуха, обвили его голени и ударили по ступням. Не сильно, но точно. Аскель потерял равновесие, пламя на руках дрогнуло, зашипело, ослабло.

Он попытался вырваться.

Вода потянулась выше, холодная, настойчивая, будто сама ночь вцепилась в него пальцами.

Аскель рванул рукой, испаряя часть потока, но это забрало силы. Слишком много мелких движений. Слишком много контроля. Слишком много спокойствия требовалось там, где внутри уже поднимался жар.

Он сжал кулаки.

Вся вода вокруг него вздрогнула.

Потоки, которыми Норвин пытался сбить его, вдруг подчинённо собрались к ладоням Аскеля. Он не стал их рассеивать. Он притянул их к себе, скрутил в длинную тонкую линию и за одно движение превратил в острое ледяное лезвие.

А потом сорвался с места.

Лёд прошёл по арене с резким звоном. Лезвие тянулось за рукой Аскеля, длинное, гибкое, опасное. Оно рассекло воздух, задело край ограждения и срезало несколько тонких веток с ближайших деревьев. Ветки посыпались вниз, крутясь в лунном свете.

Норвин прогнулся назад.

Ледяное лезвие прошло над ним так близко, что несколько волос у его виска дрогнули от холода. Профессор коснулся земли одной рукой, почти изящно ушёл под удар и тут же ответил.

Ветер ударил в грудь Аскеля.

Юношу отбросило назад второй раз.

Он приземлился тяжелее, чем прежде, но удержался на ногах. Сапоги проскользили по влажной земле. Ледяное лезвие треснуло и рассыпалось на голубые осколки.

— Недостойно тебя.

Норвин выпрямился.

— Покажи, что ты можешь.

Аскель усмехнулся, но улыбка вышла резкой.

— Как желаете.

Он больше не сдерживал гнев.

Это стало видно сразу.

Воздух вокруг него потеплел. На земле возле сапог задымилась влага. Алые глаза вспыхнули ярче, и магия отозвалась на его злость с опасной готовностью. Сила поднялась в нём быстрее, чем мысль. Глубже, чем дыхание. Она хотела вырваться.

И Аскель позволил.

Норвин резко повёл обеими руками.

С двух сторон в Аскеля ударили ветряные потоки. Они должны были сжать его, сбить, завернуть в сторону, лишить возможности атаковать прямо. Но Аскель поднял вокруг себя огонь.

Пламя вспыхнуло кольцом.

Ветер Норвина только усилил его.

Огонь взметнулся выше, завыл, облизал ограждения, отразился в мокрых листьях и глазах Аскеля. На мгновение казалось, что юноша оказался в центре живого костра.

Но он не защищался.

Он ждал.

Когда ветер разогнал пламя до нужной силы, Аскель резко развернул ладони и перенаправил весь огонь вперёд.

Пылающий поток ударил в Норвина.

Профессор вскинул руку.

С земли поднялась вода — не тонкими струями, а широкой тяжёлой стеной. Огонь врезался в неё и зашипел. Ночную арену мгновенно заполнил пар. Он хлынул между деревьями, закрыл ограждения, скамьи, знамёна, самого Норвина.

Аскель не видел его.

Но чувствовал.

Пар вокруг внезапно вспыхнул холодом.

Аскель сжал пальцы, и белая завеса превратилась в сотни ледяных осколков. Они повисли в воздухе на долю секунды, острые, мелкие, мерцающие в лунном свете, а затем посыпались вниз ледяным дождём.

Норвин исчез за этой сверкающей бурей.

Аскель шагнул назад и ударил ладонью по земле.

Перед ним поднялась каменная стена.

Грубая, быстрая, неровная. Она выросла из арены, закрывая его от возможного ответа. Осколки льда звенели по камню, разбивались, скатывались вниз.

За стеной Аскель дышал тяжело.

В груди горело.

В голове гудело.

Он уже не думал так ясно, как в начале. Сила шла легко, слишком легко, и от этого хотелось брать ещё. Больше огня. Больше камня. Больше удара.

Он сжал зубы и развёл руки.

Каменная стена перед ним треснула.

Трещины разошлись во все стороны, потом стена раскололась на несколько широких дисков. Они зависли перед Аскелем, вращаясь с нарастающим гулом. По краям осыпалась пыль. Воздух дрожал от силы.

Аскель толкнул их вперёд.

Каменные диски сорвались с места с огромной скоростью.

Первый Норвин отбил в сторону ударом ветра. Диск врезался в ограждение и разнёс деревянные жерди в щепу.

Второй он развернул водой, заставив его уйти вверх. Тот пролетел над скамьями и разбил ветку старого дерева.

Третий Норвин встретил каменным мечом. Удар прозвучал глухо, тяжело, будто столкнулись две скалы. Диск отлетел в сторону и рассыпался на куски.

Четвёртый он не отбил.

Он изменил его путь.

Едва заметным движением пальцев профессор поддел поток воздуха под край диска, и тот, вместо того чтобы лететь в Норвина, резко завернул обратно.

Прямо в Аскеля.

Юноша успел увидеть только тёмный круг, несущийся на него сквозь остатки пара.

Он вскинул руки.

Огонь, лёд, камень — всё смешалось в одном коротком отчаянном движении. Перед ним возникла тонкая преграда, затем вторая, затем третья. Диск проломил первую, разбил вторую, ударил в третью и остановился почти у самого лица Аскеля.

Почти.

Сила удара всё равно сбила его с ног.

Аскель рухнул на землю, больно ударившись спиной о влажную арену. Каменный диск раскололся рядом, осыпав его грудь и плечи крошкой. Несколько секунд он просто лежал, глядя вверх, туда, где над чёрными кронами деревьев висела холодная луна.

Дыхание рвалось из груди.

Пальцы дрожали.

Гнев ещё не ушёл, но теперь в нём появилась пустота.

Норвин подошёл спокойно.

Каменный меч в его руке рассыпался пылью ещё до того, как он остановился рядом. Профессор посмотрел на Аскеля сверху вниз — не победно, не строго, а внимательно. Так же, как смотрел в кабинете астрономии, когда ученик слишком уверенно отвечал на вопрос и сам не замечал ошибки.

Потом Норвин протянул руку.

Аскель посмотрел на неё.

И только после этого поднял глаза к профессору.

— А победа была так близко…

Он всё же принял руку и поднялся.

Тело отзывалось болью. Плечо ныло, дыхание всё ещё сбивалось, а в волосах и на одежде застряла каменная пыль. Аскель стряхнул её с груди, будто это могло вернуть ему достоинство.

Норвин отпустил его руку.

— Что стало причиной твоего поражения?

Аскель недовольно посмотрел на разрушенный край арены.

— Ваше превосходство опыта.

— Не совсем.

— Неужели?

— Опыт сыграл роль. Он дал мне больше времени на осознание самого себя.

Аскель нахмурился.

— Звучит так, будто вы победили не меня, а собственную юность.

— В некотором смысле так и есть.

Норвин повернул голову к поваленному ограждению. Несколько жердей были разбиты, одно знамя сорвалось со столба и теперь лежало в траве, наполовину покрытое пылью.

— Как ты заметил, я опытнее тебя. Но я не создавал заклинаний на всю арену. Не пытался подавить тебя размером пламени или тяжестью камня. Я действовал быстро и расчётливо. Бил в слабые места. Менял направление твоей силы, а не спорил с ней напрямую.

— И мне нужно делать так же?

— Нет.

Аскель поднял бровь.

— Нет?

— Я говорю о другом. Пафосная магия хороша для запугивания. Большая волна огня впечатлит отряд немагов. Может быть, даже заставит их бежать. Но маг, владеющий огнём, не пострадает от такого пламени так, как ты ожидаешь. Слишком большая площадь. Слишком малая концентрация. Слишком много силы уходит на зрелище.

Норвин снова посмотрел на разрушенное ограждение.

— Хотя арена, признаю, впечатлена.

Аскель невольно усмехнулся.

— Вы сами сказали показать, что я могу.

— И забыл попросить быть бережнее. Это моя вина.

— Что вы хотите этим сказать? Уже поздно, и я плохо соображаю.

— Я хочу сказать, что мы сильны только тогда, когда верим в свою силу и умеем дать волю своему потенциалу. В тебе его много. Гораздо больше, чем ты показываешь. Но ты сам не можешь выпустить его правильно.

Аскель вытер кровь с разбитой губы большим пальцем.

— И как мне это сделать?

Норвин посмотрел на него пристально.

— Осознать, что не существует никаких замков, ограничений и барьеров, кроме тех, что ты сам носишь в себе. Ты главный противник собственной силы.

Аскель молчал.

Ночные деревья вокруг арены тихо шевелились от ветра. Луна висела над ними холодная и ясная, будто равнодушный свидетель всего, что произошло.

— Легче всего это даётся через частую практику, — продолжил Норвин. — Но важно держать в себе одну мысль.

Он сделал паузу.

И почему-то именно эта пауза показалась Аскелю тяжелее всего сказанного раньше.

— Я волен, — произнёс Норвин тихо. — Волен на всё, чего велит моя натура.