ГЛАВА 12

Мэлкома встретили давно знакомые золотые ворота Нумира.

Они возвышались над дорогой, как граница между земным и божественным: огромные, тяжёлые, сияющие в лучах дня так ярко, будто сами были выкованы из солнечного света. На створках, покрытых тонкой резьбой и позолотой, переплетались фигуры святых, крылатых хранителей, древних правителей и самого Авинора, простёршего руки над людским родом. Когда-то эти ворота казались Мэлкому входом в спасение. Потом — в обман. А теперь они стояли перед ним как старая рана, заросшая золотой коркой.

Чем ближе они подъезжали, тем тяжелее становилось у него внутри. Город ещё не успел принять его, но уже давил: запахом ладана, блеском куполов, шумом улиц за стенами, воспоминаниями, которые он привык держать глубоко под замком. Нумир был слишком красивым, чтобы его можно было ненавидеть легко. И слишком лживым, чтобы Мэлком мог простить ему эту красоту.

— Какая красота! — Элион смотрела на высокие стены города, сидя на лошади, и в её голосе звучал почти детский восторг. — Вы выросли здесь?

Мэлком стал ещё хмурее обычного.

— Откуда ты знаешь?

— Альрик рассказал.

— Уже просто по имени его называешь?

Элион смутилась, но не настолько, как раньше. В ней за последнее время появилось что-то новое — осторожная, ещё неуверенная, но настоящая смелость.

— Ну… мы с ним сблизились.

— Славно. Но учти: рыцарям брак запрещён.

— Я и не думала об этом. Да и я предпочитаю черноволосых.

Мэлком поперхнулся воздухом и резко повернулся к ней.

— Что-что?

Элион на миг выдержала его взгляд, а потом робко улыбнулась.

— Шутка. Вы же хотели сближения.

Мэлком несколько секунд смотрел на неё так, будто пытался понять, когда именно его ученица научилась нападать первой.

— Ладно. Молодец. Я этого не ожидал.

До этого Элион держалась решительно, но вдруг её уверенность будто дрогнула. Она посмотрела на собственные руки, потом на гриву лошади, потом снова на городские ворота.

— Что случилось? — спросил Мэлком.

— У меня к вам есть одна… просьба.

— И какая же?

— Я хочу покраситься.

— В какой цвет?

— В чёрный.

Мэлком прищурился.

— Под меня?

— Ну… мы бы смотрелись гармонично. Как отец и дочка. Да и чёрный цвет мне правда нравится.

— Если я отец, то я против. Мой пример не очень. Повторяй за кем-то получше.

— Но лучше вас нет.

— Это ложь. Пусть и лесть, но ложь. Я не люблю ложь.

Элион чуть подняла взгляд. В её голосе не было вызова, только тихая, неожиданная честность.

— Но вы же сами часто лжёте, не так ли?

Слова ударили точнее, чем она могла понять. Мэлком хотел ответить сразу, привычно, резко, с насмешкой, но на миг не нашёл ничего. Внутри неприятно сжалось: не от злости даже, а от того, что сказанное было слишком близко к правде.

— И за это я презираю сам себя, — тихо произнёс он. — Ты когда такой проницательной стала?

Элион тут же опустила глаза, словно испугалась собственной смелости.

— Простите…

Мэлком выдохнул. Его резкость, как всегда, опередила смысл.

— Ой. Прости. Я не это имел в виду.

— Помнишь эти улицы? — Альрик подъехал к ним сбоку, весело оглядывая городские стены.

— Конечно, Альрик. Иди вперёд. Мне нужно поговорить с ученицей наедине.

Альрик быстро перевёл взгляд с него на Элион, потом кивнул.

— Хорошо.

Он направил коня вперёд, оставляя их позади. Мэлком приблизил свою лошадь к лошади Элион. Некоторое время он молчал, подбирая слова. Это давалось труднее, чем любое заклинание. Магия требовала точности, силы и знания. Разговор с человеком требовал чего-то другого — того, что в нём давно заржавело.

— Не воспринимай мою грубость всерьёз, — наконец сказал он. — Дело в том, что я слишком много путешествую и слишком мало общаюсь с людьми. Из-за этого я потерял былую ловкость в общении. А уж тем более в общении с учениками. У меня небольшой опыт в этом. Альрик был моим единственным учеником.

Элион внимательно слушала. В её глазах не было обиды, но была грусть — тихая, мягкая, будто она понимала больше, чем должна была.

— Я всё понимаю, — сказала она. — Но вам всё же нужно быть сдержаннее. Когда-то вам нужно найти покой. Что вы вообще ищете? Ради чего вы теряете драгоценное время своей жизни? Что толкает вас на путь одиночки? Вы ведь способны на обычную жизнь. У вас достаточно навыков, ума и решимости, чтобы начать совершенно новую жизнь.

Она осторожно положила руку на его раненое плечо. Так нежно, что он почти не почувствовал боли. И именно эта нежность оказалась хуже боли: к ней нельзя было приготовиться, её нельзя было парировать, её нельзя было назвать враждебной.

— Вы отрицаете нужду в близости, но это ложь, — продолжила Элион. — Вы живёте в вечных бегах, говоря, что вам это нравится, но это ложь. Вы отрицаете свет в своём сердце, но это тоже ложь. Презирая ложь, вы сами лжёте всем и постоянно. Даже самые близкие люди становятся жертвами того, что страшнее любого клинка. Клинок поражает сердце быстро и без иллюзий. А ложь — как яд. Она убивает медленно. Иногда почти без боли: человеку кажется, что всё хорошо, а потом он закрывает глаза и погружается во тьму. Иногда яд действует иначе — долго, мучительно, принося страшную боль. Лекарство от этого яда — правда. Пока ещё не поздно, нужно принять это противоядие. Каждая новая ложь приближает к смерти не только нас, но и тех, кто рядом.

Мэлком смотрел на неё молча. Он слышал множество речей: храмовых, политических, философских, магических, лживых, красивых, бесполезных. Но слова Элион были другими. В них не было желания победить. Она не спорила с ним ради превосходства. Она не пыталась доказать собственную мудрость. Она просто видела его — и говорила о том, что видела.

От этого становилось неуютно. Почти страшно.

— Я даже не знаю, что мне сказать.

— А я знаю, — тихо ответила она. — Вам нужно сказать правду. Только так вам станет легче.

— Легче… — Мэлком слабо усмехнулся. — Разве это то, чего я желаю?

— А чего вы желаете?

Он посмотрел на золотые ворота впереди. На город, который обещал святость и прятал гниль. На стены, за которыми когда-то мальчик учился выживать вместо того, чтобы жить.

— Построить Новый мир. Где нет лжи, нет обмана, где любая маска рассыпается.

— Построить мир правды с помощью лжи?

— Иногда, чтобы достигнуть высшей цели, приходится прибегать к низшим методам.

— Даже если цель будет достигнута, разве это уменьшит боль в сердце и душе?

— А разве я имею значение? Если цена лучшего мира — моё сердце и моя душа, то она невысока.

Элион не отвела взгляда.

— Какой смысл от лучшего мира, где вам самому не будет лучше?

Эти слова были простыми. Почти детскими. Но в них было то, чего Мэлком боялся больше сложных философских споров: прямота без жестокости.

— Когда ты успела так узнать меня?

— Некоторые люди способны видеть душу. Каждый видит её по-разному. Я вижу вашу душу как лиру. Её струны крепки и красивы снаружи, но их звук наполнен болью и скорбью.

Мэлком медленно вдохнул. В груди стало тесно. Не от раны. Не от заражения. От того, что какая-то пятнадцатилетняя девочка, которую он знал слишком мало, вдруг сказала о нём то, чего он сам не позволял себе произнести.

Он резко повернул коня.

— Пойдём со мной.

Они свернули с главной дороги и поскакали вдоль окраины города. Золотые фасады остались позади. Вместо них пошли узкие улицы, старые стены, низкие дома, заросшие пустыри и каменные заборы, за которыми Нумир уже не казался небесным. Здесь его золото тускнело, белый камень покрывался серостью, а воздух пах не ладаном, а сыростью, пылью и старой травой.

Вскоре они попали на кладбище.

Оно лежало у городской окраины, тихое и почти забытое. Здесь не было величественных надгробий жрецов и героев. Только простые камни, покосившиеся кресты, сухие листья, сорная трава и тишина, которая казалась тяжелее любой молитвы. Мэлком спешился и повёл Элион между могилами к одной, стоявшей немного в стороне.

Одинокой.

На камне было выбито: «Рэна Прайс».

Мэлком долго смотрел на надпись. Ветер шевелил листья у его ног. Город шумел где-то далеко, но здесь этот шум казался чужим, почти невозможным.

— Я тоже вижу души людей, какое совпадение, — сказал он наконец. Голос его стал глухим. — Только я вижу их в виде надгробий. Мои глаза видят каменную могилу с жуткой надписью. Я слышу, чувствую всю боль потери каждый раз, когда привязываюсь к кому-то. Эта боль дарует мне силу избегать всех. Мне так легче. Меня не терзают мучения из-за страха утраты.

Он взмахнул рукой, и порыв ветра унёс сухие листья с могилы. Камень открылся полностью, будто прошлое снова подняло лицо.

— Мы бедствовали, нищенствовали, голодали. Я делал всё, что мог. Просил, умолял, голодал сам, воровал, убивал… всё, чтобы помочь своей сестре. Но жестокая судьба отобрала у меня её.

Кулаки Мэлкома сжались так сильно, что побелели пальцы. Внутри поднялся старый гнев — не вспышкой, а чем-то гораздо глубже, как лава под коркой земли. Он годами питал этот огонь. Называл его памятью, силой, справедливостью, целью. Но теперь, стоя перед могилой, впервые за долгое время почувствовал: этот огонь давно жжёт не мир вокруг, а его самого.

— Тот, кто не может отпустить прошлое, обречён на вечное падение в небытие, — сказала Элион. — Ведь боль прошлого порождает страх будущего.

— Но боль не огонь. Она не погаснет быстро.

— И не погаснет никогда, пока вы сами питаете её. Ваша натура такова, что вы кормите себя этим гневом, приумножая свою силу. Но какой результат? Какая цель? Какое предназначение у этой силы?

— Цель… — повторил Мэлком, и слово вдруг прозвучало пустее обычного.

— Оставьте прошлое, Мэлком. Оставьте его в покое — и обретёте покой сами. Пусть ария одинокого странника закончится и начнётся ария любви. Любви к себе, к друзьям, к семье, которую ещё не поздно обрести. К любимой. Я не знала вашу сестру, но уверена: она не хотела бы, чтобы вы потратили всю свою жизнь, оплакивая её.

После этих слов что-то внутри него надломилось.

Не громко. Не красиво. Не так, как рушатся стены или башни. Скорее, как ломается старая запертая дверь, которую годами держали руками изнутри.

Мэлком опустился на колени.

Сначала он попытался закрыть лицо одной рукой, будто хотел спрятать даже это. Но слёзы уже пошли, тяжёлые, горячие, злые и беспомощные. Он не плакал красиво. Он плакал как человек, который слишком долго запрещал себе быть живым. Плечи дрожали, дыхание рвалось, и каждый выдох был похож на боль, которую наконец выпустили наружу.

Элион сразу опустилась рядом и обняла его.

Сначала он не ответил. Просто застыл, как будто не понимал, имеет ли право принять это тепло. Потом медленно, почти осторожно, обнял её в ответ и прижал к себе. Не как учитель ученицу. Не как сильный слабую. А как человек, который на миг перестал держаться один.

— Насколько же ты умна в своём возрасте, — хрипло сказал он.

— Именно поэтому мастер послал меня к вам, — тихо ответила Элион. — Мы очень похожи. И только мы можем помочь друг другу. Обменяться тем, что имеем и чего не имеем. Только так мы сможем стать сильнее. Вам не нужно бояться, что я перейму что-то от вас. Ведь только перенимая недостатки вместе с преимуществами, мы можем понять истинную силу. Вы сильны духом, Мэлком. Очень сильны. И я верю, что вы сможете прислушаться ко мне и наконец изменить свою жизнь.

Мэлком молчал. Потом крепче обнял её.

— Ты права, Элион. Мы знакомы всего месяц, но ты узнала меня слишком хорошо.

— Вам нужно меняться ради себя в первую очередь.

Он усмехнулся сквозь остатки слёз.

— Непривычная причина.

— Зато честная.

Они ещё немного постояли у могилы. Мэлком не молился. Он давно разучился. Но он смотрел на имя Рэны так, будто впервые за много лет не пытался превратить боль в оружие.

Когда они вернулись, Альрик ждал их у лошадей. Он стоял, скрестив руки на груди, и явно был готов устроить допрос.

— Где вы были?!

— Говорили, — ответил Мэлком.

— Вы всю дорогу о чём-то говорили. Ты со мной за месяц столько не говорил, сколько с ней за эти дни дороги.

Мэлком посмотрел на него. В его лице ещё оставалась усталость, но появилась и странная лёгкость — едва заметная, почти невозможная для него.

— У нас будет возможность говорить.

Альрик недоверчиво прищурился.

— Будет?

Мэлком улыбнулся. Непривычно. Слабо, но искренне.

— Пойдём в таверну. Напьёмся в честь прибытия.

Альрик замер.

— Напьёмся? Ты же не пьёшь…

Мэлком оглянулся на Элион. Она стояла чуть позади, всё ещё тихая и застенчивая, но в её взгляде было уже больше света, чем страха.

— Всё когда-то бывает впервые, — сказал он. — Пойдём.