ГЛАВА 14

Я вышла к краю сцены и на секунду замерла, прислушиваясь не к залу, а к себе.

Платье оказалось легче, чем я думала. Когда Девис только показал его мне на манекене, оно выглядело почти торжественным, слишком красивым для школьной репетиции и слишком смелым для меня. Я боялась, что в нём будет неудобно двигаться, что ткань станет цепляться за ноги, что широкие рукава будут мешать, а золотая вышивка сделает образ чужим, слишком заметным.

Но на мне оно вдруг стало другим.

Белая ткань мягко стекала вниз, касалась пола и чуть тянулась за мной, как светлый след. Золотая вышивка на рукавах и лифе не казалась тяжёлой — наоборот, будто собирала весь образ во что-то цельное, почти торжественное. Я осторожно подняла руку, потом вторую, проверяя, не стесняют ли движения широкие рукава. Они раскрылись в воздухе мягкими волнами, и мне вдруг показалось, что я не просто стою в костюме, а уже немного принадлежу другой истории.

Не своей.

Мелис.

Я сделала первый шаг. Потом второй. Медленно повернулась, и юбка послушно пошла за движением, расправляясь вокруг меня светлым кругом. В пустом актовом зале было тихо, только ткань едва слышно шуршала у ног. Я подняла руку выше, как будто Мелис смотрела не на сцену, а куда-то дальше — туда, где ещё можно верить, любить и не бояться.

Мне было неловко. Очень.

Но вместе с этим — странно красиво.

Я снова повернулась, чуть смелее, позволяя платью закружиться вокруг меня. На мгновение страх отступил. Осталась только сцена, тёплый свет, пустые ряды кресел и ощущение, что я могу быть не только Лизой, которая боится чужого взгляда.

Я могу быть Мелис.

Хотя бы на несколько секунд.

Это было удивительно: костюм не прятал меня, а будто давал право попробовать другую смелость. Не громкую, не резкую, не такую, как у Лили. Мягкую. Светлую. Ту, которая не кричит, но всё равно остаётся на месте.

— Красиво, — раздалось сбоку.

Я резко остановилась и обернулась.

Лили сидела на стуле у кулис и смотрела на меня с непривычной задумчивостью. Обычно она не умела молчать больше нескольких секунд, особенно если рядом происходило хоть что-то интересное. Но сейчас была тихой, будто шум, который всегда жил в ней, на время спрятался где-то под складками костюма.

Белое платье мягко спадало к полу, собираясь у ног спокойными тяжёлыми волнами. На первый взгляд оно казалось почти простым, но стоило присмотреться — и простота раскрывалась тонкими фиолетовыми узорами по груди, рукавам и подолу. Эти линии напоминали то ли ветви, то ли следы магии — неяркой, но упрямо живой. Фиолетовый пояс стягивал талию, а длинные кисти свободно падали вниз, добавляя образу немного строгости и сказочности одновременно.

Широкие рукава лежали по сторонам, как раскрытые лепестки, делая её движения мягче, тише, сдержаннее. В этом костюме Лили уже не казалась только весёлой, резкой и шумной. Она выглядела иначе — задумчивой, почти нездешней, словно на мгновение действительно стала Нерис: девушкой, которая умеет улыбаться, но сейчас слишком глубоко ушла в собственные мысли.

И страннее всего было то, что костюм ей подходил.

Не потому что скрывал её живость, а потому что показывал другую её сторону — ту, которую Лили обычно прятала за смехом.

Я подошла к ней и села рядом.

— О чём думаешь?

— За сюжетом слежу.

— Ты же не читала книгу?

— Ненавижу читать.

— Удивительно внимательный зритель.

— Сама удивляюсь, — пробормотала она. — Но ты тоже смотри. Сейчас интересное.

Я подняла взгляд на сцену.

Алан стоял в центре.

В чёрном костюме Мэлкома он казался почти другим человеком. Не потому что изменился — скорее потому, что костюм вытащил наружу то, что и так всегда было в нём: сдержанность, холодную силу, привычку держаться так, будто весь мир можно выдержать на расстоянии вытянутой руки. Капюшон бросал тень на лицо, широкие рукава делали жесты медленнее, а посох в его руке выглядел так естественно, словно Алан держал его не впервые.

Я знала, что он не готовился к роли так, как остальные. Знала, что Сэм просто не пришёл, и Алан оказался вынужден заменить его. Но он справлялся слишком хорошо для человека, который всё время повторял, что актёрство — не его дело.

Он не просто читал текст.

Он создавал образ прямо на ходу.

— В объятьях тьмы не скрыться никому, — произнёс он низко и спокойно. — Но что такое тьма на самом деле?

Он сошёл с центра сцены и подошёл к краю. По сценарию это был момент почти прямого контакта со зрителями. Даже сейчас, когда зал был почти пуст, а в креслах сидели только несколько ребят, Том и Девис, в его голосе появилось что-то такое, от чего хотелось слушать внимательнее.

— Что для вас тьма? Абсолютное зло, что всё уничтожает? Черта, говорящая о падших нравах? Отсутствие света? Или отсутствие любых границ, которые обычно удерживают человека от падения?

Он сделал паузу.

Мне показалось, что даже Лили перестала дышать рядом.

— Ответ зависит не от правильности, — продолжил Алан, — а от вашего собственного восприятия.

Он медленно опустился на одно колено у края сцены и наклонился вперёд. В чёрном капюшоне, с посохом в руке и неподвижным внимательным взглядом он выглядел зловеще. Но не грубо. Не показательно. В нём не было дешёвой угрозы. Скорее тихая опасность человека, который знает слишком много и потому не спешит повышать голос.

— У него хорошо получается, — сказала Лили, не отводя взгляда.

Я повернулась к ней.

— Это точно ты говоришь?

— Да ты посмотри на него. Прям такой мрачный тёмный маг. И не скажешь, что он не любит играть.

Я снова посмотрела на Алана.

У него и правда был талант.

И, кажется, он сам этого не понимал. Или понимал, но не хотел признавать, потому что тогда пришлось бы согласиться: сцена может быть не только обязанностью, но и местом, где он тоже способен быть живым.

— Я открою вам тайну, — произнёс Алан. — Тьма не равна злу. Зло может скрываться даже под маской праведности. И самое страшное зло — гордыня, которая заставляет человека поверить, что его собственная правота важнее чужой жизни.

Он снова встал в центре сцены.

— Гордыня уже стала погибелью не только множества людей, но и целых народов.

Пауза.

Я знала, что здесь по сценарию должен был начаться переход: танец теней, свет, появление Тёмного Повелителя. Но декорации ещё не были готовы, и часть движений пока только обсуждали.

Алан тоже, кажется, понимал это. Он не растерялся. Просто продолжил, будто пауза была частью задумки.

— Брат на брата. Друг против друга. Опьянённый гордыней человек готов на всё ради цели, которую сам же назвал великой.

Снова пауза.

Я невольно сжала пальцы на ткани платья.

Что здесь должно быть?

— Но не отмечен ли гордыней я сам, — сказал Алан тише, — раз уж решился бросить вызов богу?

Свет резко изменился.

Большая часть сцены погрузилась во тьму, и только один прожектор сверху выхватил из неё Девиса.

Я не сразу узнала его.

Костюм Девиса выглядел тяжёлым и мрачным, будто был собран не из ткани и искусственной брони, а из самой тени. Чёрные складки плаща спадали к полу неровными волнами, широкие плечи с острыми накладками делали силуэт почти нечеловеческим, а тёмный нагрудник с резными узорами придавал образу жестокую торжественность. В нём Девис уже не казался весёлым и лёгким — передо мной стоял властный, опасный персонаж, созданный для того, чтобы одним появлением заставить сцену замолчать.

И сцена действительно замолчала.

Даже те, кто шептался в зале, перестали.

На секунду всё выглядело почти идеально: тьма, прожектор, Мэлком внизу и Тёмный Повелитель над ним, как чужая судьба, которая ещё не сказала ни слова, но уже давит своим присутствием.

Через мгновение свет погас.

— Не годится, — сказал Алан.

— Что? — отозвался Девис из темноты. — Почему?

Свет включили частично, и Девис снова стал собой — мрачным, но уже слегка озадаченным.

Алан снял капюшон с головы и посмотрел в сценарий.

— Монолог сюда не ложится. Слишком короткий и слишком философский. Он подготавливает идею, но не подготавливает действие. А ещё здесь должен быть танец. Танец к такому монологу не приклеивается.

А.

Так здесь должен быть танец.

Я снова посмотрела на пустое пространство сцены. Теперь стало понятно, почему паузы казались такими странными: там должно было быть движение, тени, переход, возможно, страхи Мэлкома.

— Что тогда делать? — спросил Девис.

— Обсудим позже. Сейчас не останавливаем всю репетицию. Включите следующий свет.

Меня удивляло, как быстро Алан переключался. Только что он был Мэлкомом — тёмным, тяжёлым, почти пугающим. А через секунду снова стал организатором: увидел ошибку, зафиксировал, перенёс обсуждение, приказал идти дальше.

Девис что-то записал на полях сценария и махнул рукой световику.

— Следующая сцена!

Алан лёг на пол, изображая сон. Вид у него был настолько серьёзный, что я едва не улыбнулась. Даже спал он по-сценически дисциплинированно.

Потом встала Ника.

Она шла к нему медленно, будто сама сцена должна была расступаться перед ней.

Тёмно-синее платье струилось вокруг неё тяжёлыми складками, рассыпанное золотыми звёздами, словно кусок ночного неба сшили специально для её роли. Широкие рукава мягко раскрывались при каждом движении, тонкий пояс подчёркивал талию, а сияющая звезда на груди делала образ почти величественным. В этом костюме Ника выглядела не просто красивой — опасно красивой, уверенной в себе и слишком хорошо знающей, какое впечатление производит.

Ей подходила роль Соблазнения.

Даже слишком.

— А на чём я лететь буду? — спросила она, остановившись у края сцены.

— Полумесяца ещё нет, — сказал Девис.

— Пусть Алан меня понесёт.

Алан, не открывая глаз, ответил с пола:

— Полумесяц задержался из-за Девиса, так пусть он и несёт. Я вообще сплю.

По залу прошёл смешок.

— Я не против, — сказал Девис.

По лицу Ники было видно, что она как раз против. Но спорить при всех не стала. Ей пришлось принять помощь Девиса.

Он поднял её осторожно, но довольно театрально, будто действительно переносил богиню сна через невидимое небо. Ника раскинулась на его руках красиво, но в её взгляде мелькнуло раздражение: очевидно, в её личной версии сцены носить её должен был не Девис.

— Удивительное царство сна, — произнесла она, когда Девис донёс её ближе к Алану. — Созданное тобою для созидания… и для бегства.

Разговор пошёл дальше. Я знала эту сцену из сценария: сонное царство, где богиня Соблазнение пытается переманить Мэлкома на свою сторону. Она не угрожает. Не заставляет. Она предлагает ему именно то, чего он сам боится захотеть: власть без вины, покой без любви, силу без боли.

Ника играла красиво. Слишком красиво, может быть. Её голос был мягким, тягучим, с лёгкой насмешкой. Она будто не разговаривала с Мэлкомом, а обвивала его словами. Я понимала, почему Девис дал ей эту роль. Здесь нужна была не просто внешность, а умение сделать опасность привлекательной.

Алан поднялся медленно, будто действительно просыпался в чужом сне.

— Ты называешь это даром, — сказал он. — Но дар, за который просят душу, — всего лишь сделка с красивой упаковкой.

— Душа? — Ника улыбнулась. — Как высоко ты ценишь то, что всё равно рвёшь на части собственными руками.

Я знала, что они читают по листам, что сцена ещё сырая, что декораций нет, что полумесяц не готов, что часть света работает условно. Но всё равно в какой-то момент забыла об этом.

Удивительный процесс.

Вроде сценарий уже написан, люди начали учить слова, костюмы висят на плечах, роли распределены. А потом прямо на репетиции появляется мысль переписать целую сцену, изменить вступление, переставить танец, убрать лишнюю философию или добавить движение там, где раньше были только слова.

Театр оказался не текстом.

Он был живым организмом, который сопротивлялся, менялся, требовал воздуха.

Алан снова отыгрывал Мэлкома так, будто делал это не на одну репетицию, а давно. Все его манеры, движения, паузы, речь — всё говорило о том, что он влился в роль гораздо глубже, чем хотел признать. Иногда он поднимал взгляд из-под капюшона, и в эти секунды казалось, что на сцене стоит не человек, случайно заменивший актёра, а тот самый тёмный маг, который слишком долго жил в одиночестве и теперь не знает, как поверить свету.

Я поймала себя на том, что почти не смотрю на Нику.

Хотя она была прекрасна. Хотя её платье сияло звёздами. Хотя её голос был мягким и опасным.

Мне было интереснее следить за Аланом.

За каждым его движением.
За тем, как он держит посох.
Как меняется его голос, когда он говорит от имени Мэлкома.
Как он возвращается в себя после каждой реплики, чтобы тут же сделать замечание по свету или сцене.
Как, даже играя тёмного мага, он всё равно остаётся Аланом — собранным, строгим, внимательным.

Лили слегка толкнула меня локтем.

— Ты сейчас прожжёшь в нём дыру взглядом.

Я вздрогнула.

— Что?

— Ничего. Просто говорю, что у тебя очень внимательное лицо.

— Я смотрю репетицию.

— Конечно.

Я почувствовала, как щеки становятся горячими.

— Ты сама сказала смотреть.

— Я сказала смотреть. Не влюбляться глазами.

— Лили!

Она улыбнулась, но не зло. Скорее весело и немного мягко.

— Ладно-ладно. Молчу.

На сцене Ника обошла Алана кругом, как ночь, которая пытается убедить человека, что тьма — это не плен, а дом. Алан не двигался, только следил за ней глазами.

— Ты устал бороться, Мэлком, — сказала она. — Так зачем продолжать?

Он выдержал паузу.

— Потому что если я перестану, то стану тем, кого сам ненавижу.

На секунду мне показалось, что он говорит не только текст.

Может быть, поэтому я и не могла оторваться.

Потому что в образе Мэлкома было слишком много Алана.

И, может быть, где-то рядом с Мелис я могла наконец понять, как к нему приблизиться.