ГЛАВА 15

Сцена тонула в холодном полумраке.

Я стоял у края зала со сценарием в руках и несколько секунд не делал пометок. Редкий случай: исправлять было нечего. Передо мной двигались тени.

Подтанцовка шла почти бесшумно. Только мягкое скольжение обуви по полу и шелест ткани выдавали живых людей под чёрными капюшонами. Их лица были скрыты так глубоко, что вместо учеников на сцене будто появились безымянные страхи Мэлкома — те самые мысли, от которых он пытался отмахнуться, но которые всё равно тянулись за ним из темноты.

Костюмы оказались удачнее, чем я ожидал. Чёрные платья и плащи полностью закрывали тела, но не мешали движениям. Ткань падала длинными складками, расходилась при поворотах и снова собиралась вокруг ног, словно дым. Капюшоны делали силуэты безликими, а широкие рукава превращали каждый жест в продолжение самой тьмы: пальцы выныривали из чёрных волн на мгновение — и тут же исчезали обратно.

Они двигались медленно, почти церемониально. Одна фигура вытягивала руку вперёд, другая повторяла движение с задержкой, третья скользила в сторону, и вся группа начинала напоминать не танец, а ритуал. Не красивый в привычном смысле. Скорее тревожный. Завораживающий. Такой, от которого хочется смотреть дальше, даже если внутри возникает желание отступить.

Девис добился нужного эффекта: дешёвая ткань под светом выглядела глубокой и тяжёлой, будто в неё действительно впиталась ночь. Никаких лишних украшений, никаких сложных деталей, которые зритель всё равно не разглядел бы из зала. Только силуэт, движение и мрак.

Я перевёл взгляд на середину сцены, где тени постепенно сходились в круг.

И впервые за утро подумал, что эта сцена может сработать.

Не потому, что всё было идеально. До идеала было далеко.

Но потому, что в этом танце уже появилось главное — чувство.

А именно его я хуже всего умел контролировать.

Подтанцовка ушла за кулисы почти так же бесшумно, как появилась. Свет в зале стал мягче, обычнее, и сцена снова превратилась в школьную площадку с временными декорациями, проводами у края и кем-то забытым листом сценария на полу.

Ко мне подошёл Том.

Он выглядел уставшим, но довольным. Для Тома это уже было почти восторгом.

— Я доволен, — сказал он, окинув взглядом сцену. — Вы хорошо постарались. Впрочем, как всегда.

— Рад, что ты смог прийти на нашу репетицию.

— Когда-то же нужно ходить. Вы как-никак один из самых активных клубов.

— Спасибо за похвалу.

— Это не похвала. Это констатация факта.

— Тем более спасибо.

Том едва заметно улыбнулся.

— Продолжайте работу, а я пошёл. Дел много.

Он уже хотел уйти, но вдруг остановился.

— Кстати, Мелис играет новенькая?

— Да. А что?

Том посмотрел на меня слишком внимательно.

— Ничего. Просто сразу видно.

— Что видно?

— Что она новенькая.

— Это очевидно.

— Не только это. Ты крутился вокруг неё всю репетицию: помогал, держал за руки, показывал стойки, поправлял положение плеч. С другими ты так себя не ведёшь.

Я хотел ответить сразу, но не нашёл достаточно короткой формулировки.

Плохой признак.

— Она впервые играет, — сказал я наконец. — Ей нужна поддержка.

— Конечно.

Почему люди начали произносить это слово так, будто оно означает противоположное?

Том поправил манжету рубашки.

— Ника была раздражена. Очень. До этого, кажется, она не верила слухам.

— Каким слухам?

— О тебе и Лизе.

Я посмотрел на него.

— Интересное наблюдение.

— Да, я умею наблюдать. Я бы с радостью понаблюдал за этим треугольником дальше, но дел невпроворот.

Он пошёл к выходу.

Я понял смысл сказанного только через несколько секунд.

— Что? Какой треугольник?

— Самый интересный, — бросил Том уже на ходу.

И вышел.

Я остался стоять у края сцены со сценарием в руках и неприятным осознанием, что слухи распространяются быстрее, чем любые официальные распоряжения.

Прекрасно.

Все постепенно разошлись: кто-то ушёл переодеваться, кто-то понёс костюмы обратно, кто-то спорил о музыке, кто-то искал бутылку воды, которую сам же оставил на кресле. Через несколько минут зал почти опустел.

Я сел по центру сцены прямо на пол.

Не потому, что устал.

Хотя устал.

Просто стоять больше не хотелось.

Девис сидел на подвешенном полумесяце, который наконец-то доставили и закрепили на временной конструкции. Он раскачивался совсем немного, но всё равно достаточно, чтобы я считал это нарушением техники безопасности.

— Слезь оттуда, — сказал я.

— Проверяю декорацию.

— У нас нет запасного сценариста.

— Зато есть незаменимый режиссёр.

— У нас нет и запасного человека с завышенным самомнением.

— Тогда береги меня.

Я посмотрел на него.

Девис широко улыбнулся и не слез.

— Отличный день, — сказал он. — Репетиция прошла успешно.

— Мы проделали много работы, — поправил я. — Успех будет, когда всё это перестанет разваливаться при малейшем движении.

— Ты просто не умеешь радоваться.

— Я умею радоваться структурированной эффективности.

— Это звучит как болезнь.

— Как справилась Лиза? — спросил я, игнорируя его комментарий.

Девис перестал раскачиваться.

— А ты позволишь сказать что-то кроме «великолепно»?

— Чего?

— Ты весь день беспокоился за неё. Стоял рядом, подсказывал, поправлял каждое движение, показывал, как держать руки, как повернуться к свету, как не теряться в паузе. Я понимаю, что она новичок, но иногда человек должен сам ошибиться. Из ошибок тоже формируется роль. И стиль подачи.

— Не хочу, чтобы она расстраивалась.

Девис медленно наклонил голову.

— А когда тебя стали настолько сильно волновать девичьи чувства?

— Какие чувства? Вернёмся к вступлению.

— О, как улизнул. Красиво. Почти профессионально.

— Девис.

— Хорошо-хорошо. Мы ещё поговорим об этом. Что не так со вступлением?

Я опустил взгляд на сценарий.

— Оно какое-то не такое.

— Гениальная критика.

— Слишком спокойное. Слишком философское. Мы начинаем с размышления, потом пытаемся вставить танец, потом появление Тёмного Повелителя. Всё выглядит по отдельности неплохо, но вместе не сцепляется.

— А конкретнее?

— Танец не ложится под медленную речь. Он требует ритма, нарастания, звука. А монолог требует тишины.

Девис задумался.

— Что тогда делать?

— Если бы я знал, я бы уже сказал.

— А у меня есть идея.

Это прозвучало опасно.

— Какая?

— Музыкальное вступление. Песней.

Я посмотрел на него.

— Песней?

— Да.

— Слишком труднореализуемо.

— Зато красиво.

— Большинство проблем в этом клубе начинается со слов «зато красиво».

— И большинство лучших сцен тоже.

— У нас такого ещё не было.

— Именно.

— Не было, потому что сложно.

— А значит, зрители не будут ожидать.

Он слез с полумесяца и наконец-то встал на пол. Это уже было улучшением ситуации.

— Представь, — продолжил Девис. — Темнота. Тени выходят на сцену. Не просто танцуют под музыку, а будто сами поют от имени страхов Мэлкома. Или голос идёт не от них, а из темноты. Медленно. Почти как заклинание. Потом вступает Мэлком. Не монологом, а ответом на этот хор.

Я не хотел признавать, но идея была не лишена смысла.

— Это потребует вокала, музыкальной аранжировки, переработки вступления и дополнительных репетиций.

— Да.

— Ты говоришь это слишком спокойно.

— Потому что знаю, что ты всё равно уже думаешь, как это реализовать.

Ненавижу наблюдательных людей.

— А ты сам как поёшь? — вдруг спросил он.

Я прищурился.

— А зачем спрашиваешь?

— Ответ скажет о твоём отношении.

— К чему?

— К сцене.

Я помолчал.

— Нормально.

— Что значит «нормально»?

— Значит, занимался вокалом.

Девис застыл.

— Ты?

— Не драматизируй.

— Ты занимался вокалом?

— Да.

— А раньше сказать нельзя было?

— Ты не спрашивал.

— Алан, я каждый день узнаю о тебе что-то новое. Скоро выяснится, что ты умеешь жонглировать, играть на скрипке и лечить раны наложением рук.

— Жонглировать не умею.

— То есть остальное под вопросом?

— Сейчас не занимаюсь. Давно. Но мама когда-то говорила, что голос — это навсегда.

Девис на секунду стал серьёзнее.

— Частично это правда.

— Ты получил ответ. И что теперь?

Он отвёл взгляд.

Ещё один плохой признак.

— Мне звонил Сэм.

— И?

— Сказал, что сломал ногу.

Я медленно поднялся.

— Что?

— И не сможет играть главную роль.

На секунду в голове стало пусто.

Потом туда вернулась ярость.

Не резкая. Холодная. Та, которая не даёт кричать, но заставляет очень чётко понимать, сколько процессов сейчас рушится одновременно.

— Ты хочешь сказать, — произнёс я медленно, — что у нас больше нет Мэлкома.

— Формально — да.

— Формально?

— Но…

— Девис.

— Нам нельзя терять самообладание, — быстро сказал он и поднял руки, будто пытался остановить не меня, а пожар. — Нужно искать решение.

— Решение? Мы уже собрали команду. Роли распределены. Лиза начала репетировать Мелис. Костюм Мэлкома подогнан под меня только случайно, потому что я сегодня заменял Сэма. У нас нет актёра, который знает текст, понимает структуру и сможет войти в процесс без задержки.

Девис молчал.

Я смотрел на него.

— Я уже составил твои вопросы и сегодняшнюю репетицию. Говори.

Он вздохнул.

— Может, ты сыграешь Мэлкома в спектакле?

— Нет.

— Алан.

— Нет.

— Никто другой не сможет.

— Мы поищем. Ещё есть время.

— Времени нет. Роль слишком ответственная. Найти человека — мало. Его нужно научить, ввести в сцены, поставить рядом с Лизой, подстроить под него движения, костюм, голос, темп. Ты сам это знаешь.

— Поэтому мы ускорим процесс.

— Ты и есть ускоренный процесс.

— Нет.

— Сделай это не ради меня. Ради спектакля. От твоего решения сейчас зависит вся постановка.

Умеет же манипулировать.

И самое неприятное — делает это фактами.

Выбора действительно почти не было. Спектакль отменить нельзя. Переносить репетиции опасно. Искать нового актёра — потерять недели. А я уже знал текст. Знал Мэлкома. Понимал сцены. И, судя по реакции остальных, мог сыграть достаточно убедительно.

Прекрасно.

Очередная ловушка, построенная из логики.

— Ладно, — сказал я.

Девис просиял.

— Правда?

— Эта схема сработала первый и последний раз.

— Конечно-конечно.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Почти.

Я сел обратно и опустил голову, положив руки на затылок.

Столько ответственности на мою голову. А работы и без того по горло.

Учёба. Совет. Фонд. Спектакль. Ника. Лиза. Теперь ещё главная роль.

Список дел окончательно превратился в угрозу.

Девис подошёл ближе и сел рядом, уже без своей обычной театральной улыбки.

— Не бойся.

— Я не боюсь.

— Алан.

Я промолчал.

— Ты боишься.

— Я три года не играл никакой роли.

— И что?

— И это главная роль.

— Да.

— Перед полным залом.

— Да.

— С мэром, городским советом, родителями учеников и половиной академии.

— Возможно, больше половины.

Я посмотрел на него.

— Это должно было успокоить?

— Нет. Просто уточнил масштаб.

— Полезно.

Девис вздохнул.

— Я верю, что у тебя получится.

— Что мне твоя вера?

— А что ты говорил Лизе?

Я поднял взгляд.

Он попал точно.

Опять.

— Она вообще никогда не играла, — продолжил Девис. — Но пришла сюда, согласилась на главную роль и сегодня отдала себя процессу. Ты был рядом, помогал, объяснял, держал её за руки, чтобы показать стойку. А теперь вы вдвоём будете пробовать для себя это сложное искусство. Она как новичок. И ты, по факту, тоже новичок.

— По факту да, — сказал я неохотно.

— Что ты говорил Лизе?

— Не многого ли ты хочешь?

— Как легко ты выдаёшь все слабые места.

Может, вообще с ним не разговаривать?

Что ни скажу — дам ему новую мишень для удара.

Я посмотрел на пустой зал. Ряды кресел уходили в темноту. Через несколько недель они будут заполнены людьми. Люди будут смотреть. Оценивать. Ждать. Слушать каждую фразу.

И среди них будет Лиза.

Нет, не среди них.

Рядом со мной. На сцене.

— Я боюсь подвести всех, — сказал я наконец.

Девис не стал улыбаться. И не стал шутить.

— Я не верю, что ты можешь нас подвести.

— Вера опять.

— Не только вера. Опыт. Наша команда существует не первый год. Мы видели множество проблем: забытые тексты, сорванные декорации, актёров с температурой, костюмы, которые рвались за десять минут до выхода, и музыку, которая включалась не там. Ещё не было проблемы, которую мы не преодолели.

— Это не аргумент.

— Это статистика, если тебе так удобнее.

Я невольно усмехнулся.

— Уже лучше.

— Мы все поможем тебе с этой проблемой, — сказал Девис. — Вместе.

Я повернул голову.

— Вместе?

— Вместе.

Слово снова оказалось неприятно важным.

— Ты как постановщик воспринимаешь всё максимально серьёзно, — продолжил он. — Хотя это не только должность, это твой характер. Для тебя спектакль — система, которую нужно довести до результата. А для нас, актёров, это ещё и процесс. Увлечение. Удовольствие. Да, мы любим поклоны, аплодисменты, цветы. Но не меньше мы любим всё, что происходит до этого.

— Ошибки?

— Да.

— Забытые слова?

— Конечно.

— Переделки на ходу?

— Особенно.

— Свойственно тебе.

— А может стать свойственно и тебе.

Я скептически посмотрел на него.

— Очень сомневаюсь.

— Будет сложно, — сказал Девис честно. — Я не стану врать. Ты будешь злиться, уставать, контролировать каждую мелочь и беситься, когда сцена не будет слушаться. Но этот опыт тебе поможет. Тебе нужно иногда не руководить жизнью, а жить в ней.

— Звучит как цитата из дешёвой книги.

— Зато подходящая.

— Спорно.

— И Лиза будет рядом.

Я медленно повернулся к нему.

— Просто заткнись.

Девис поднял руки.

— Всё-всё.

— Ты слишком часто пользуешься моей сдержанностью.

— Потому что она огромная и удобная.

— Я, кроме вокала, раньше ходил ещё и на единоборства.

— А куда ты не ходил?

— Хочешь проверить?

— Нет, — быстро сказал Девис. — Предлагаю дипломатическое решение.

— Какое?

— Пойдём в столовую.

Я посмотрел на пустую сцену, затем на сценарий, который лежал рядом.

Мэлком. Главная роль. Музыкальное вступление. Лиза. Полный зал.

Слишком много всего.

— Хорошая мысль, — сказал я.

Мы поднялись.

Девис пошёл первым, всё ещё что-то бормоча о песне, хоре теней и том, что мой голос «нужно срочно проверить». Я шёл следом и пытался убедить себя, что это всего лишь новая задача.

Сложная, но решаемая.

Рациональная.

Практическая.

Но стоило вспомнить, что теперь мне придётся играть Мэлкома рядом с Лизой, смотреть ей в глаза на сцене и говорить слова, которые слишком легко могут перестать быть просто текстом, как вся рациональность начинала трещать по швам.

И всё же я уже согласился.

Значит, отступать поздно.

Оставалось только сыграть.

И не провалиться.