ГЛАВА 17

Я стоял в центре сцены и старался не двигаться.

По сценарию Мэлком должен был оставаться неподвижным, будто тьма вокруг него уже стала привычной, почти родной. Он не боролся с ней напрямую. Не отталкивал. Не убегал. Просто позволял ей быть рядом, потому что слишком давно решил: если не реагировать на боль, она перестанет иметь значение.

Глупая стратегия.

К сожалению, частично знакомая.

Теперь вокруг меня двигались не тени страха, как в прошлой сцене, а что-то другое — тише, мягче, опаснее именно своей нежностью. Их задача была не напугать Мэлкома, а приблизиться к нему так, чтобы он сам не заметил, как перестал сопротивляться.

Первая подтанцовщица прошла сбоку, почти не касаясь пола. Чёрная ткань её костюма мягко раскрывалась при каждом шаге, рукава тянулись за движением, как тёмная вода. Она остановилась у моего плеча и осторожно провела пальцами по рукаву мантии — легко, едва заметно, будто не пыталась удержать, а только напомнить о себе. Потом её ладонь скользнула к моей руке, задержалась на мгновение и исчезла вместе с ней: девушка отступила в сторону, растворяясь в полумраке.

На её место пришла вторая.

Она двигалась медленнее, почти ласково, обходя меня по кругу. В её жестах не было давления. Только мягкая просьба, немой вопрос, попытка достучаться до того, кто слишком долго привык не отвечать. Она коснулась моего запястья, потом подняла руку выше, к плечу, словно проверяя, живой ли человек скрывается под тяжёлой чёрной тканью.

Я должен был смотреть вперёд.

И смотрел.

Но чувствовал каждое движение слишком отчётливо.

Вторая ушла так же тихо, как появилась, оставив после себя только лёгкий шорох платья.

Третья прошла передо мной.

На секунду она закрыла собой свет, и её силуэт стал почти прозрачным на фоне сцены. Она не касалась меня сразу. Сначала только подняла руку рядом с моим лицом, будто боялась спугнуть. Потом её пальцы осторожно легли на край капюшона, не снимая его, не вторгаясь, а словно признавая границу.

Этот жест был самым странным: не настойчивым, не театрально красивым, а почти человеческим.

От него образ Мэлкома вдруг стал не только мрачным, но и одиноким.

Они снова сменяли друг друга.

Первая — лёгкое касание руки.
Вторая — мягкий круг вокруг меня.
Третья — почти невесомое прикосновение к капюшону и плечу.

С каждым повтором танец становился не просто движением вокруг главного героя. Это была попытка показать то, от чего Мэлком бежал: заботу, тепло, близость, возможность быть не камнем, а человеком.

Я стоял неподвижно.

Но чем дольше они двигались вокруг меня, тем труднее было делать вид, что неподвижность означает равнодушие.

— И лишь тот, кто откроет сердце своё для любви, обретёт покой.

На последнем слове подтанцовщицы одновременно вытянули руки и остановили их у моей груди, будто не касались тела, а протыкали сам образ Мэлкома — его защиту, его холод, его привычку закрываться от всего живого.

Я резко вдохнул.

Точнее — должен был вдохнуть резко.

На деле звук получился громче, чем я планировал. Почти болезненный, с дрожью на конце. Я репетировал этот вдох долго, но если бы меня предупредили, что три человека одновременно направят руки мне в грудь с таким точным попаданием в ритм, подготовиться было бы проще.

В этот вздох нужно было вложить боль, сопротивление, страдание и странное облегчение. Мэлком не должен был выглядеть побеждённым. Он должен был выглядеть человеком, которого на секунду заставили почувствовать.

И именно это было самым трудным.

Свет сместился.

Подтанцовщицы ушли в стороны, а я опустился на колено, словно сила танца всё-таки выбила из меня равновесие. Надо мной оказалась Хлоя.

Она стояла спокойно, почти неподвижно, и от этого её присутствие казалось ещё заметнее.

Светлые волосы были собраны высоко, но не строго: длинный хвост спадал за плечо, а тонкие косички у виска делали причёску сложнее, резче, почти сценической. Несколько свободных прядей обрамляли лицо, смягчая его черты, хотя взгляд оставался внимательным и слишком проницательным.

Светлые глаза смотрели на меня так, будто она уже успела понять больше, чем я собирался показывать. На губах держалась едва заметная ухмылка — сдержанная, почти спрятанная, но всё равно живая. Хлоя явно пыталась не улыбаться, и именно поэтому становилось понятно: в обычной жизни она гораздо позитивнее, чем сейчас позволяет себе быть.

На ней была простая современная одежда, но даже она не мешала представить будущий образ. Хлоя должна была играть Бессердечную — существо без радости, без тепла, без внутреннего света. И в этом был странный, почти театрально правильный контраст. В самой Хлое жизнь чувствовалась слишком ясно: в спокойной уверенности, в умном взгляде, в той самой улыбке, которую она упрямо удерживала.

Но для нашего клуба такие эксперименты были нормой.

Иногда роль давали не тому, кто похож на персонажа, а тому, кто способен сыграть свою полную противоположность.

— Не улыбайся, — сказал я.

Хлоя чуть приподняла бровь.

— Я и не улыбаюсь.

— Я вижу. Будь серьёзной.

Она отвернулась на секунду, будто собиралась спрятать смешок, а потом снова посмотрела на меня уже холоднее.

Почти правильно.

Да. Из неё могла получиться хорошая Бессердечная.

Если, конечно, она не рассмеётся раньше финальной сцены.

Тео сидел в зале и наблюдал за нами, закинув ногу на ногу. Судя по выражению лица, он уже составил обо всём мнение и теперь ждал момента, чтобы высказать его с максимальной пользой для собственного удовольствия.

— Ты как так быстро текст выучил? — спросил он.

— Я знал его раньше вас всех. Я его писал.

— А. Точно. Ну ты молодец.

Я посмотрел на него.

— Я?

— Да.

— Подозрительно.

— Тео прав, — сказала Хлоя, спускаясь со сцены.

Тео поднялся и подал ей руку. Она посмотрела на его ладонь так, будто он предложил ей не помощь, а контракт с сомнительными условиями.

— Не любезничай, — сказала она. — На меня твои чары не действуют.

— Такого не может быть.

— Иди к Алану. С ним больше шансов.

— Почему все сегодня пытаются отправить людей ко мне? — спросил я.

— Потому что ты центр сцены, — ответил Тео. — Привыкай.

— Не планирую.

Он всё же подошёл ко мне и остановился у края сцены.

— Серьёзно, ты хорошо справился.

— Лесть неуместна.

— А я серьёзно. Ты хорошо играешь для такого короткого срока. Хотя тебе, если честно, и играть не нужно. Ты похож на Мэлкома.

— Это должно быть комплиментом?

— В театре всё зависит от контекста.

— Не отменяет потребности в старании.

— Сплошная серьёзность, — заметила Хлоя издалека.

— Несвойственная тебе? — спросил я.

— Нет. Очень свойственная. Поэтому и смешно.

— Моё достоинство.

Она скрестила руки на груди.

— Почему я репетирую без костюма?

— Потому что его ещё нет. Девис где-то гуляет с материалами, а нам нужно продолжать репетиции.

— Нудно.

— Эффективно.

— Это не делает нудность меньше.

— Давайте сменим тему, — предложил Тео.

— Нет, — сказал я. — Я сфокусирован на спектакле.

— Тогда поговорим о спектакле. Садись.

Он указал на кресло в первом ряду.

Я не сразу сел. Обычно, когда люди слишком дружелюбно предлагают мне присесть, за этим следует разговор, который я не просил. Но стоять после танца и сцены с Хлоей действительно было неудобно, поэтому я всё же спустился в зал и сел.

Хлоя устроилась на спинке соседнего кресла, а Тео сел напротив, будто собирался вести допрос.

Они что-то задумали.

Плохо.

— Ты как сам? — спросил Тео.

— Ты о чём?

— Пойдём по порядку.

— Структурировано, — заметила Хлоя с улыбкой, явно пародируя мою манеру говорить. — Тебе должно понравиться.

— Уже не нравится.

— Как ты в роли Мэлкома? — спросил Тео.

— Было бы лучше оставаться постановщиком.

— Кроме этого.

— Стараюсь как могу, чтобы сыграть роль правильно.

— Любая игра правильная, если она честная, — сказал Тео. — Тут дело не только в технике. Какие у тебя ощущения в роли?

Я помолчал.

— Она не особо эмоциональная. Поэтому мне подходит.

Хлоя медленно закрыла глаза, будто я только что сказал нечто особенно утомительное.

— Ты издеваешься? Мы про чувства, а ты про удобство.

— Комфорт актёра влияет на качество игры.

— А напряжение убивает его, — сказал Тео. — Ты сейчас играешь не плохо. Но ты зажат. Будто пытаешься одновременно быть Мэлкомом, режиссёром, постановщиком, контролёром света и человеком, который заранее извиняется за каждую возможную ошибку.

— У меня много работы.

— Делегируй.

Я посмотрел на него.

— Что?

— Делегируй, — повторил Тео. — Девис вполне может взять на себя организационную часть. Ты теперь главный герой.

— И?

— Когда Девис играл главные роли, ты брал на себя всю организацию.

Я не сразу ответил.

Логично.

Ненавижу, когда театралы внезапно говорят логично.

— Звучит рационально, — признал я.

— Наконец, — сказала Хлоя и подошла ближе. Она остановилась надо мной так же спокойно, как на сцене. — Но ты в растерянности не только из-за спектакля.

— Почему ты так решила?

— Ты такой уже месяц.

— Какой — такой?

— Менее ледяной, но более напряжённый.

— Нечёткая характеристика.

— Зато точная.

Тео заинтересованно наклонился вперёд.

— О, это уже интереснее.

— Судя по слухам, я знаю причину твоих перемен, — продолжила Хлоя.

— Слухи лживы.

Она улыбнулась одними глазами.

— Значит, правда.

— Странная логика.

— Нет. Раньше ты бы просто проигнорировал слухи, потому что они тебя не беспокоили. А если отреагировал, значит, волнует.

Тео довольно щёлкнул пальцами.

— Хорошо сказала.

— У тебя появилась девушка? — спросила Хлоя.

— Нет.

— Алан.

— Нет.

— Это «нет» убедительное, — сказал Тео, хотя по его лицу было видно обратное.

Хлоя опёрлась рукой на спинку кресла.

— Не знаю. Я видела, как ты крутился вокруг Лизы на репетиции.

— Клевета. Это исключительно корпоративный жест.

— Ясно, — сказала Хлоя. — Девис тоже проявлял ко мне корпоративные жесты, пока я его не отшила.

— Каждый вкладывает своё значение в это слово.

— Да-да, всё предельно ясно.

— Ничего не ясно, — сказал я.

— Тебе — возможно, — ответила она. — Остальным уже многое понятно.

Я хотел возразить, но понял, что любое возражение даст им новый повод продолжить.

Поэтому промолчал.

Иногда это лучшая стратегия.

К сожалению, не сработало.

— Давай развеемся, — предложил Тео.

— Куда?

— Сегодня день открытых дверей в кружках. Тебе как заместителю главы ученического совета желательно хоть раз появиться там не только в формате проверки.

— Это не мои обязанности.

— Вот именно. Это не про работу.

— Подозрительная формулировка.

— Пойдём втроём, — сказала Хлоя. — Отдохнём, посмотрим на других, поговорим. Заодно перестанешь выглядеть так, будто собираешься судить весь мир за нарушение расписания.

— Я так выгляжу?

Тео и Хлоя переглянулись.

— Да, — сказали они одновременно.

Прекрасно.

Я откинулся на спинку кресла.

Отказаться было бы логично. У меня действительно оставались дела: пересмотреть вступление, составить список задач для Девиса, уточнить декорации, расписать движения для сцены с Мелис, проверить график репетиций. Но часть меня — слишком уставшая, чтобы спорить, — признала: возможно, они правы.

Постоянное напряжение не помогало.

— Ладно, — сказал я.

— Наконец, — выдохнул Тео. — Я с радостью пойду.

Он стал рядом с Хлоей и привычно положил руку ей на плечо.

Хлоя сразу сняла её двумя пальцами, будто убирала со своей одежды случайную нитку.

— Лапать Алана будешь.

— Не надо меня лапать, — сказал я.

— Видишь? — Тео развёл руками. — Меня никто не ценит.

— Мы ценим твою способность молчать, — ответила Хлоя.

— Я такой способности не имею.

— Поэтому и не ценим часто.

Я поднялся с кресла и взял сценарий.

— Если мы идём, то сейчас. Через двадцать минут я передумаю.

— Тогда быстро, — сказал Тео.

Хлоя улыбнулась уже открыто, по-настоящему. Бессердечная исчезла, уступив место обычной Хлое — спокойной, проницательной и слишком живой для роли, которую ей предстояло играть.

Мы вышли из зала втроём.

Я всё ещё думал о сцене, о танце, о Мэлкоме, о том, что роль почему-то становилась ближе с каждой репетицией. Но теперь к этим мыслям добавилось ещё одно неприятное наблюдение.

Люди вокруг видели мои перемены быстрее, чем я успевал их отрицать.

И почти все почему-то связывали их с Лизой.