ГЛАВА 6

Карина взяла на себя знакомство с классом так спокойно и уверенно, будто занималась этим каждый день.

Она показала мне свободное место, коротко объяснила, кто где сидит, к кому можно обращаться по расписанию, а кого лучше не отвлекать перед контрольными. Говорила она без лишней мягкости, но и без холода. В её голосе было что-то очень собранное: если Карина сказала, что всё будет нормально, почему-то хотелось ей верить.

Я села за парту и положила сумку рядом.

Сначала мне казалось, что все будут смотреть. Что кто-нибудь обязательно спросит, почему я перевелась. Что где-то за спиной снова начнётся шёпот, знакомый до боли. Но всё оказалось… иначе.

Ко мне подходили одноклассники и одноклассницы. Кто-то представлялся, кто-то спрашивал, из какой я школы, кто-то сразу рассказывал, какие учителя строгие, а какие позволяют пересдать работу. Я отвечала осторожно, не слишком подробно, но всё же отвечала. Даже задавала вопросы сама.

Это было непривычно.

Раньше любой разговор казался ловушкой: скажешь лишнее — потом это используют против тебя. Здесь же люди пока просто разговаривали. Может быть, из вежливости. Может быть, из любопытства. Но в их голосах не было того злого веселья, от которого хочется стать невидимой.

Марк куда-то вышел из класса, а через несколько минут вернулся уже вместе с Аланом. Они сели рядом, как будто это было привычное место, привычный порядок, привычная тишина между двумя совершенно разными людьми.

Потом начался урок.

История как история — даты, события, причины, последствия. Ничего особенного. Учитель говорил спокойно, класс слушал вполуха, кто-то делал записи, кто-то пытался незаметно переписываться под партой.

Алан за весь урок почти ни разу не поднял головы. Он смотрел в свои записи, что-то подчёркивал, иногда делал короткие пометки на полях. Учитель на это не обращал внимания, будто давно привык: Алан может заниматься своим делом и всё равно знать ответ лучше половины класса.

От других я уже успела узнать, что он отличник. С учителями проблем не имеет. Вопросов почти не задаёт, но если отвечает, то сразу по сути. На групповых проектах его уважают, хотя, как мне сказали, «работать с ним страшновато, зато результат всегда идеальный».

Странно.

С каждым новым фактом он становился одновременно понятнее и загадочнее.

Почему именно Алан так сильно меня интересует?

Я не могла себе объяснить. Наверное, потому что он спас меня. Или потому что рядом с ним мне почему-то не хотелось постоянно сжиматься от страха. А может, потому что он был первым человеком в этой академии, который не пытался выглядеть добрым. Он просто делал то, что считал нужным.

За урок я узнала о нём больше, чем ожидала.

Алан учился здесь давно. В первое время, как сказала одна девочка с соседнего ряда, он почти ни с кем не общался. Приходил, учился, уходил, не участвовал ни в общих разговорах, ни в школьных играх, ни в спонтанных встречах после уроков. Потом каким-то образом подружился с Марком. Никто до конца не понимал, как это произошло, но все говорили об этом так, будто появление Марка в жизни Алана было не случайностью, а маленькой школьной легендой.

Примерно тогда же Алан начал работать в ученическом совете. Сначала обычным членом, потом казначеем, а уже через год стал заместителем. Для академии это считалось очень быстро.

Он был малообщительным, но, кажется, совсем не страдал от этого. Его не обижали. Не обходили стороной из злости. Наоборот — уважали. Даже те, кто называл его хмурым, занудным или слишком резким, всё равно признавали: если случится проблема, к Алану можно обратиться.

И это было для меня главным открытием.

Ещё во время своего казначейства он основал клуб взаимной помощи для учеников, пострадавших от буллинга. Когда мне об этом сказали, я даже не сразу поверила. Алан, который так холодно говорил о людях, создал место для тех, кому было плохо из-за людей.

Теперь он этим клубом уже не управлял — слишком много обязанностей. Передал его другим, «в надёжные руки», как выразилась Карина. Но иногда всё равно помогал: советом, связями, документами, разговорами с учителями.

Один парень сказал, что Алан считает кружки и клубы чем-то вроде восстановления после травмы.

— Он как-то говорил, — вспомнил он, задумавшись, — что реализация талантов помогает человеку заново собрать себя. Типа ты находишь новое пространство, новых людей и учишься строить отношения уже по-другому.

Я замерла.

Это звучало слишком точно.

Слишком близко.

Как он мог так говорить, если сам почти никого к себе не подпускал?

Откуда они так хорошо знают Алана, если он не любит общаться?

В нём было слишком много странностей. Холодный, но помогает. Одинокий, но не отвергнутый. Резкий, но почему-то бережный тогда, когда это действительно нужно. Он отрицал чувства, но будто всё равно понимал, где человеку больно.

Весь последующий день прошёл неожиданно интересно.

Я всё ещё боялась. Иногда чужой смех заставлял меня вздрагивать. Иногда слишком громкий голос в коридоре будто возвращал меня назад, туда, где я больше не хотела быть. Но академия пока казалась мирной. Не простой, не совсем безопасной, но доброжелательной.

После уроков я сидела в кресле в холле, держа на коленях папку с расписанием. Вокруг ходили ученики, кто-то обсуждал контрольные, кто-то спорил из-за тренировки, кто-то смеялся у окна. Я старалась не смотреть на всех сразу.

Рядом остановился Алан.

— Держи.

Он протянул мне лист.

— Что это?

— Анкета для вступления в ученический совет. Ты просила.

Я подняла на него взгляд.

Просила — громко сказано. Я просто осторожно сказала Карине, что хотела бы когда-нибудь попробовать себя в школьном самоуправлении. Не думала, что Алан услышит. Или запомнит. Или принесёт анкету так быстро.

— Спасибо, — сказала я.

Я потянулась за бумагой, но вместо листа почему-то положила руки поверх его рук.

Не специально.

Наверное.

А может, специально, только я сама не успела это понять.

Алан сразу поднял на меня взгляд. Впервые за день он выглядел не собранным, не уверенным, не холодным — растерянным. Совсем немного, почти незаметно. Но я увидела.

И почему-то не убрала руки сразу.

Его ладони были тёплыми. Пальцы — напряжёнными, будто он не знал, что именно должен делать: отдёрнуть руку, сделать вид, что ничего не произошло, или сказать что-нибудь резкое.

— Ала…

— А что происходит?

Голос Марка прозвучал рядом так внезапно, что Алан моментально убрал руки. Быстро, почти резко. Я даже не успела среагировать и ещё пару секунд смотрела на пустое место между нами, где только что было тепло.

Алан уже повернулся к Марку.

— Что ты хотел?

— Поговорить, — Марк улыбнулся слишком широко. — Но, вижу, я лишний.

— Если будешь всегда приходить невовремя, то станешь лишним навсегда.

— Невовремя? — переспросил Марк с таким видом, будто нашёл сокровище.

Я почувствовала, как щеки становятся горячими.

Он понял всё неправильно.

Или не совсем неправильно?

Нет. Неправильно. Конечно неправильно.

Алан, кажется, тоже понял, куда могут завести мысли Марка, и сразу встал.

— Лиза, пойдём. Покажу тебе комнату.

Я поспешно поднялась, сжимая анкету в руках.

Марк проводил нас взглядом, полным довольного подозрения.

— Я потом всё равно спрошу! — крикнул он вслед.

— Не сомневаюсь, — сухо ответил Алан.

Мы вышли из учебного корпуса и направились в общежитие. По дороге он почти ничего не говорил, только объяснил, где находится вход для старших классов, где пост дежурного и почему лучше не терять пропуск.

Я слушала и иногда поглядывала на него сбоку.

Он снова стал обычным Аланом: ровный голос, прямой взгляд, никакой растерянности. Будто того короткого момента в холле вообще не было.

Но я помнила.

Коридор общежития тянулся длинной светлой полосой — ровный и немного гулкий, с одинаковыми деревянными дверями по обе стороны. На некоторых висели таблички, записки, маленькие наклейки: редкие признаки чужой жизни среди общей аккуратности. Под потолочными лампами блестел серый пол, у стен стояли скамейки, полки для обуви, забытые куртки. Всё выглядело спокойно и буднично, но за каждой дверью будто пряталась отдельная история, отдельный характер, отдельный маленький мир.

Алан остановился у одной из дверей.

— Держи ключи. Никому их не отдавать, это запрещено. Если потеряешь — сразу сообщи Карине или дежурному.

Я взяла ключи.

— Хорошо.

— У тебя будет соседка.

— Соседка?

— Сейчас увидишь.

Он постучал, потом открыл дверь и пропустил меня вперёд.

Я вошла в комнату и на мгновение остановилась у порога.

Она совсем не походила на чужое, временное место, куда просто складывают вещи между уроками. Комната была светлой, тёплой и почти невероятно живой: гирлянды мягко светились вдоль стен, на полках стояли книги, баночки, мелкие безделушки, а у окна — ваза с розовыми цветами, будто кто-то специально решил сделать это место уютнее всего общежития.

На стенах висели фотографии, постеры и аккуратные записки; где-то лежал розовый рюкзак, на кровати — плед и мягкие игрушки. Одна половина комнаты казалась особенно яркой, девичьей, шумной даже в тишине, а другая — чуть спокойнее и строже. Я сразу поняла, где здесь жила Лили.

Она лежала на своей кровати поперёк, словно правила аккуратности существовали для кого угодно, только не для неё. Розовые волосы рассыпались по подушке мягкими прядями, кое-где падали на лицо, но Лили, кажется, даже не думала их убирать. В её внешности было что-то сразу заметное, открытое, живое: светлые глаза смотрели прямо, без смущения и осторожности, а улыбка появлялась легко, чуть дерзко, будто она уже заранее знала, что скажет что-нибудь слишком честное.

Из-за мягких черт лица и розовых волос она могла показаться просто милой, почти кукольной. Но это впечатление держалось ровно до того момента, пока Лили не открывала рот. В ней чувствовалась энергия человека, который не умеет долго молчать, не любит ходить вокруг да около и считает прямоту не недостатком, а нормальным способом существования.

Она посмотрела на меня с кровати, улыбнулась шире и произнесла так легко, будто мы были знакомы уже много лет:

— Рада видеть тебя, соседка.

Алан вошёл следом.

— Это Лили, твоя соседка. Лили, это Лиза, твоя соседка.

— Да-да, поняла, хмуряка, — Лили махнула рукой. — А теперь выйди из моей комнаты. Ты вообще не девочка.

— Мальчикам разрешено находиться в женском общежитии до четырёх часов дня, — спокойно ответил Алан.

— Ага-ага. А ещё людям разрешено молчать, но ты почему-то читаешь правила вслух. Иди отсюда.

— Если что-то понадобится, пиши, — сказал он уже мне.

— Хорошо, Алан.

— Да иди уже, — протянула Лили и села на кровати. — Не пугай мне соседку своим лицом налоговой проверки.

Алан посмотрел на неё без выражения.

— Рад, что ты в обычной форме.

— А я нет. Уходи.

Он, кажется, решил не продолжать и вышел. Дверь за ним закрылась.

Лили театрально выдохнула.

— Наконец-то. А то от него в комнате температура падает на три градуса.

Я не удержалась и улыбнулась.

— Ты его не любишь?

— Не то чтобы не люблю. Он полезный. Просто хмурый. А я не люблю, когда люди ходят с лицом «я уже всё решил, а вы все мешаете». Но ладно, не о нём.

Она вскочила с кровати так резко, что я едва не сделала шаг назад.

— Теперь ты будешь моей лучшей подругой.

Я растерялась.

— Лучшей подругой?

— Конечно. Я всегда хотела подругу-соседку. Теперь ты ею будешь.

— Правда?

— Да-да. Не сопротивляйся, это бесполезно. Я уже всё решила.

Она говорила так уверенно, что это почти пугало. Но в её лице не было давления. Только радость, любопытство и какая-то упрямая доброжелательность.

— Я проведу тебе нормальную экскурсию, — продолжила Лили. — Не такую, как Алан. Он наверняка рассказывал всё так, будто ты поступила не в академию, а в министерство.

— Он рассказывал… подробно.

— Вот! Подробно — это по-алановски. А я покажу тебе, где вкуснее всего перекусить, где лучше не садиться в холле, кто в классе самый шумный, а кто самый нормальный. И ещё расскажу, почему Марку нельзя верить, когда он говорит: «я сейчас быстро».

— Почему?

— Потому что это всегда минимум сорок минут и три истории про его бывших.

Я снова улыбнулась.

Лили была похожа на свет в человеческом обличии. Быстрый, тёплый, немного ослепляющий. Ни одного злого слова — ну, почти, если не считать её комментарии об Алане. Но даже в них не было настоящей неприязни. Скорее привычная школьная насмешка.

Она была добрая, прямолинейная, шумная и невероятно живая.

Возможно, именно такой человек мне и нужен был здесь.

Не тот, кто осторожно обходит мой страх.
Не тот, кто делает вид, что ничего не замечает.
А тот, кто просто врывается в комнату моей новой жизни и говорит:

«Теперь ты моя подруга».

И почему-то от этой наглости мне стало легче.