Глава 15

ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Глава пятнадцатая. В которой правосудие имеет длинные руки, а тайга умеет прятать тех, кто умеет просить

Капитан полиции Олег Усанов курил третью сигарету подряд, стоя на крыльце дома шамана, и смотрел, как снег заметает следы. Следов было много — его собственные, эксперта, двух понятых, участкового, — и теперь всё это смешивалось в одну белую кашу, словно тайга спешила замести улики. Усанов не был суеверен, но сейчас ему казалось, что лес делает это нарочно. Лес вообще многое делал нарочно, просто люди этого не замечали.

Труп обнаружил Айван. Он пришёл к шаману утром — принёс рыбу, как делал каждую среду, — и увидел, что дверь распахнута, а внутри, у очага, лежит Урсун. Нож вошёл под левую лопатку — точный, профессиональный удар, какой наносят не в драке, а тогда, когда жертва не ждёт. Шаман сидел спиной к двери, смотрел в огонь — и не услышал шагов. Или услышал, но не обернулся. Или обернулся — экспертиза покажет, — но было уже поздно.

— Кому мог помешать старый шаман? — спросил участковый, молодой лейтенант с фамилией Горохов и лицом человека, который за два года службы в таёжном краю так и не привык к таёжным делам.

— Всем, — ответил Усанов, затягиваясь. — Шаман всегда мешает. Одним — тем, что знает. Другим — тем, что не говорит. Третьим — просто тем, что живёт. Ты всех опросил?

— Всех. В деревне пятнадцать взрослых. Говорят, одно и то же: три дня назад к Урсуну пришёл чужак. Из русских. Молодой. Урсун сделал ему бубен. Научил, как пользоваться. Чужак ушёл на северо-восток, в сторону старой погранзаставы. Никто не знает, кто он и откуда. Айван говорит, что видел его во сне ещё до того, как нашёл в тайге. Говорит, он светился.

— Что значит — светился?

— Не знаю. Говорит, как костёр. Видящие, мол, видят.

Усанов бросил окурок в снег и зашёл обратно в дом. Эксперт уже заканчивал — седоватый мужчина в очках, который работал в этой глуши уже лет десять и, казалось, сам стал частью тайги, как мхи и лишайники. Он поднял голову и сказал:

— Нож обычный. Охотничий. Такие в каждой избе есть. Отпечатков нет — работали в перчатках. Смерть наступила мгновенно. Он даже не вскрикнул.

— Время смерти?

— Ночью. Где-то между полуночью и двумя.

Усанов обвёл взглядом комнату. Очаг прогорел. Шкуры на стенах. Амулеты. Травы. И пустое место на полке, где что-то стояло — теперь там только пыльный прямоугольник. Может, чашка. Может, горшок с зельем. Может, что-то ещё.

— У него что-то пропало? — спросил он Айвана, который стоял у дверей, опустив голову.

— Не знаю. У Урсуна было много вещей. Но одна — точно. Он хранил старую рукопись. От деда своего деда. Говорил, что там написано про конец света и про того, кто остановит. Он показывал её чужаку. Чужак читал.

— Что за чужак?

— Я не знаю имени. Он не назвал. Но Урсун говорил о нём — говорил, что этот человек видел Хроники. Что он был в Астрале. Что он умер и вернулся.

Усанов и Горохов переглянулись. Астрал. Хроники. Умер и вернулся. Всё это звучало как бред. Но Усанов знал: в тайге бред часто оказывается правдой, а правда — бредом. За десять лет службы в этом краю он перестал делить вещи на «возможные» и «невозможные». Были вещи, которые случались, и вещи, которые не случались. Всё.

Он вышел на связь с районным центром. Передал приметы. Попросил проверить железнодорожные станции. Через четыре часа пришёл ответ: камеры на вокзале зафиксировали человека, подходящего под описание. Лицо совпало с ориентировкой из Москвы. Особо опасен. Государственное преступление. Создание деструктивного культа. Покушение на офицера госбезопасности. И вот теперь — подозрение в убийстве.

Имя — Рябов Виктор Александрович.

Усанов присвистнул. Дело пахло не просто тайгой — оно пахло Лубянкой. Он доложил по инстанции, и уже через час ему сообщили: на заставу, куда, предположительно, направляется Рябов, выслана группа захвата. А ещё — из Москвы вылетел какой-то большой чин из секретного ведомства. Лично. На вертолёте. Будет к вечеру.

— Ничего себе, — сказал Горохов. — Кого же мы ищем?

— Того, кого лучше не находить, — ответил Усанов. — Но придётся.

В это самое время вертолёт с полковником Лиханиным на борту уже шёл над тайгой. Лиханин сидел у иллюминатора и смотрел вниз, на бесконечное море снега и деревьев. Он не спал вторые сутки. Полёт был незапланированным но, когда ему доложили, что Рябова ищет полиция по подозрению в убийстве шамана, он понял: медлить нельзя. Если Рябова возьмут местные — начнутся вопросы. Допросы. Протоколы. Адвокаты. Журналисты. Вся та бюрократическая канитель, которую Управление секретного взаимодействия не могло себе позволить. Рябов должен был вернуться в лабораторию. Живым и относительно здоровым. И на этот раз — без права на побег.

Кроме того, в пещере оставалось оборудование. Стационарный излучатель, который Рябов построил когда-то из списанных аккумуляторов. Книга. Шлем. Вся документация Бессонова. Если полиция начнёт копать — она может найти и это. Допустить этого было нельзя.

— Садимся через час, — сообщил пилот. — Застава предупреждена. Командир части получил приказ содействовать.

— Отлично, — сказал Лиханин. — Только пусть без самодеятельности. Рябов — не обычный беглец. Он опасен. И он нужен живым.

— В каком смысле опасен? — спросил молоденький лейтенант, сидевший напротив.

Лиханин посмотрел на него долгим взглядом и ответил:

— В прямом.

А Рябов ничего этого не знал.

Он шёл уже второй день. Тайга после обряда изменилась — или это он изменился, и тайга отражала его состояние? Теперь он видел её иначе. Не как врага. Не как препятствие. А как живое существо, которое дышит, думает и — он чувствовал это всё отчётливее — принимает его.

Снег перестал быть просто снегом. Он был книгой, на которой звери и птицы оставляли свои письмена. Вот здесь прошёл заяц — петляя, сбивая со следа лису. Вот здесь — лось, тяжёлый, уверенный. Вот здесь — волчья стая, цепочка следов, уходящая в распадок. Рябов читал эти знаки, как когда-то читал книгу «Как узреть Бога», — с тем же чувством, что ему открывается нечто, скрытое от других.

Деревья больше не были стеной. Они были стражами. Хранителями. Свидетелями. Каждое дерево, думал Рябов, видело больше, чем любой человек. Каждое пережило не одну зиму. Каждое помнило времена, когда здесь не было ни застав, ни лабораторий, ни шаманов — только лес и звери, только снег и небо.

Он шёл и думал об Урсуне. О том, как шаман выбил прибор у него из рук. «Забудь про микросхемы», — сказал он тогда. И Рябов забыл. Вернее, старался забыть. Но где-то в глубине, в том самом месте, которое Урсун назвал бы душой, а Бессонов — теменной долей, ещё теплилась память о приборе. Не о железе. Не о проводах. О том, что он чувствовал, когда включал его. О той силе. О том контроле.

«Ты должен стать сильнее, чем любой прибор», — сказал Урсун.

«Я стану», — ответил Рябов про себя.

Он думал о числах. 1799, 2034, 3210. Ньютон знал их. Ньютон спрятал их. Ньютон боялся, что они попадут не в те руки. Теперь они у Рябова — и он до сих пор не знал, что с ними делать. Но он чувствовал: разгадка близка. Она лежит не в книгах. Не в архивах. Не в лабораториях. Она лежит где-то здесь — в тайге, в снегу, в следах зверей, в молчании деревьев.

Ближе к вечеру он вышел к реке. Река была широкая, но замёрзшая — лёд, припорошённый снегом, уходил к горизонту. На берегу, у самой кромки леса, стояла избушка. Как охотничий домик, но больше по размеру, как настоящий дом. Сруб из толстых брёвен, крыша, крытая дранкой, окна с резными наличниками. Из трубы шёл дым. У крыльца лежала собака — пушистая, с белой мордой, похожая на тех, что были в деревне Урсуна. Она подняла голову, посмотрела на Рябова и не залаяла. Просто смотрела.

Рябов остановился. Он знал таёжные законы: к чужому дому без приглашения не подходят. Но солнце уже садилось, и ночевать в лесу без костра было нельзя — замёрзнешь. Он постоял, раздумывая, потом медленно, держа руки на виду, подошёл к крыльцу.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина — высокий, широкоплечий, с густой русой бородой, в которой уже серебрилась седина. Одет он был в домотканую рубаху и меховую безрукавку. Глаза его, светлые, голубые, смотрели на Рябова без страха и без любопытства — просто смотрели, оценивая.

— Здравствуйте, — сказал Рябов. — Я путник. Иду к заставе. Можно у вас переночевать?

Мужчина помолчал. Потом обернулся внутрь дома:

— Марфа! Гость.

Из-за его плеча выглянула женщина — невысокая, круглолицая, в платке, завязанном по-старинному, под подбородком. Она оглядела Рябова, перевела взгляд на мужа, потом снова на гостя. И вдруг улыбнулась — открыто, тепло, без тени подозрения.

— Заходи, — сказала она. — У нас ужин как раз поспел. Рыба. Картошка. Хлеб сами печём.

— Спасибо, — сказал Рябов и переступил порог.

Внутри было тепло и чисто. Пахло печным дымом, сушёными травами и свежим хлебом. У стены стояла большая русская печь, белая, с лежанкой. На столе — глиняные миски, деревянные ложки, чугунок с ухой. В углу — иконы: старые, тёмные, с ликами, почти неразличимыми от времени. Перед ними горела лампадка.

За столом сидели дети — трое. Мальчик лет двенадцати, девочка помладше и ещё один мальчик, совсем маленький, лет пяти. Все трое смотрели на Рябова с тем же спокойным, оценивающим любопытством, что и их отец.

— Садись, — сказал хозяин. — Меня Егором звать. Это Марфа, жена моя. Дети: Иван, Анна и Петруша. Мы староверы. Живём здесь давно. Отцы наши здесь жили, и деды. Ты не бойся. Мы людям зла не делаем.

— Я не боюсь, — сказал Рябов.

И это была правда.

Они ели уху — густую, наваристую, с крупными кусками рыбы, которую Егор поймал утром в проруби. Картошка была рассыпчатой, хлеб — тёплым, с хрустящей корочкой. Рябов ел и чувствовал, как тепло разливается по телу. Не только от еды — от присутствия этих людей. От их спокойствия. От их простоты. От того, что они не задавали вопросов.

Только после ужина, когда детей уложили спать на полатях, Егор вышел с Рябовым на крыльцо — покурить. Вернее, курил Егор, а Рябов просто стоял и смотрел на звёзды. Они здесь, в тайге, были огромными. Близкими. Как будто протяни руку — и коснёшься.

— Ты не простой путник, — сказал Егор, выпуская дым. — У тебя за спиной бубен. Шаманский. Я знаю, что это такое. У нас в роду тоже были шаманы. Давно. Ещё до раскола.

— Я не шаман, — ответил Рябов. — Я учусь.

— Чему?

— Видеть.

Егор кивнул, словно услышал что-то, что давно ожидал.

— Это хорошо. Видеть — это главное. Многие живут и не видят. Смотрят — и не видят. Ты, я смотрю, видишь. Или начинаешь. Это редкий дар.

— Или проклятие.

— Это одно и то же. — Егор усмехнулся в бороду. — Дар и проклятие — две стороны одного. Кому дано видеть, тому дано и страдать. Но и радоваться тоже.

Они помолчали. Где-то далеко, в тайге, завыл волк — или собака, или Туча, которая, может быть, всё ещё искала хозяина.

— Ты знаешь, куда идёшь? — спросил Егор.

— Знаю. Но не знаю, что меня там ждёт.

— Это правильно. Если бы знал — не пошёл бы. А идти надо.

Егор докурил, затушил самокрутку о перила и уже взялся за ручку двери, когда добавил, не оборачиваясь:

— Вчера на рассвете приходили люди. Военные. Спрашивали про тебя. Я сказал, что не видел. Они пошли дальше, к заставе. Но они вернутся. Ты это учти.

— Спасибо, — сказал Рябов.

Он остался на крыльце. Звёзды мерцали. Тайга молчала. Бубен за спиной был тёплым. Где-то там, впереди, его ждали застава, пещера, медведь и — он чувствовал это — новая встреча с теми, кто считал его своей собственностью.

Но теперь он был не один. У него был бубен. У него было имя — пока старое, но он знал: новое близко. Оно уже звучало где-то на краю сознания, как далёкий гром, как первый удар бубна, как голос старца в янтарном балахоне, который ждал его. Не здесь. Не сейчас. Далеко. В Бруклине.

Конец пятнадцатой главы.