ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ 18

 Глава восемнадцатая. В которой враг видит сон, вспоминает то, что хотел забыть

Артур Блейк заснул перед рассветом.

Он не планировал спать. Он вообще редко спал во время операций — тридцать лет службы приучили его к тому, что сон на задании есть роскошь, а роскошь позволительна только тем, кто уже победил.

Но этой ночью, в ложбине между двумя скальными выходами, у догорающего костра, усталость взяла своё. Он сидел, привалившись спиной к замшелому валуну, держа пистолет на коленях и рукопись за пазухой, — сидел и смотрел на угли. Веки его отяжелели. Мысли, до того чёткие и собранные, начали расползаться, как дым от костра. Он попытался встряхнуться — и не смог. Сон навалился мягко, но неумолимо, как прилив, и унёс его.

Ему снился велосипед.

Красный, блестящий, с хромированным рулём и звонком, который издавал чистый, пронзительный звук — «дзинь-дзинь», — и этот звук был самым счастливым звуком в мире. Велосипед подарили ему на Рождество, когда ему было семь лет. Он стоял под ёлкой, прислонённый к стене, с большим бантом на руле, и Артур, тогда ещё просто Арти, замер в дверях гостиной, не веря своему счастью. Он помнил запах хвои, и тепло камина, и голос матери: «Ну что же ты, Арти? Садись. Он твой».

И он сел. И поехал. Сначала по гостиной — к ужасу матери и к восторгу отца, который смеялся, откинув голову. Потом — по лужайке, той самой, что раскинулась перед их загородным домом в Сассексе. Лужайка была огромной, во всяком случае, так казалось семилетнему мальчику: целое зелёное море, по которому можно было ехать бесконечно. Он ехал и смеялся. Ветер бил в лицо. Солнце светило — то самое, редкое английское солнце, которое появляется нечасто, но когда появляется, кажется, что мир благословлён.

— Арти! Не разбейся! — кричала мать с крыльца.

— Я не разобьюсь! — кричал он в ответ.

И не разбился, ему нравилось кататься и он чувствовал, что свободен.

Сон перенёс его дальше. Колледж. Серые стены, увитые плющом. Библиотека с высокими окнами, где пылинки танцевали в солнечных лучах. Он был лучшим на курсе — не потому, что был умнее других, а потому, что умел заставлять себя делать то, чего не хотелось.

Это качество заметил преподаватель истории, мистер Грейвз, сухой старик с бакенбардами, похожий на оживший портрет викторианской эпохи. Однажды он подозвал Артура после лекции и сказал: «У вас аналитический ум, Блейк. И дисциплина. С такими данными можно пойти далеко. Вы уже думали о будущем?»

— Я хочу служить, — ответил Артур.

— В армии?

— Не совсем. Есть одна организация…

Он не договорил. Мистер Грейвз понимающе кивнул. Он сам когда-то служил — где именно, не говорил, но по его глазам было видно: знает, о чём речь.

А потом была она. Сьюзан. Первая любовь. Девушка с рыжими волосами и смешными веснушками на носу, которая училась на филолога и читала вслух Шекспира с таким выражением, что даже сонеты, казавшиеся Блейку скучными, вдруг оживали.

Они познакомились в университетском парке — она уронила книгу, он поднял. Их руки соприкоснулись. Она улыбнулась. И всё. С этого момента он влюбился.

Они встречались два года. Сьюзан была его первой женщиной во всех смыслах. Она научила его не только любви — она научила его чувствовать. До неё он был собранным, целеустремлённым, но каким-то… сухим. Как механизм. Она смазала этот механизм, и он заработал иначе. С ней он смеялся. С ней он плакал — один раз, когда она заболела пневмонией и врачи говорили, что может не выжить. Она выжила. А их отношения — нет.

Потому что потом была та операция. Первая. Проверочная. Экзамен на право называться агентом.

Во сне она предстала перед ним с пугающей ясностью. Каждая деталь, каждый звук, каждый запах.

Офис в Сити. Небольшая контора, занимавшаяся импортом чая — во всяком случае, по документам. На деле — подставная фирма, через которую отмывали деньги для одной из ближневосточных группировок. Задание было простым: проникнуть внутрь, забрать бухгалтерские книги из сейфа в кабинете директора, уйти. Никакого насилия. Никаких свидетелей. Чистая работа.

Его напарником был человек по имени Маркус — опытный оперативник, прошедший Северную Ирландию и полдюжины других горячих точек. Маркус был спокоен, как удав. Он разработал план: отключение сигнализации — три минуты, проникновение через окно второго этажа — одна минута, сейф — пять минут, отход через подвал. Всё рассчитано до секунды.

— Главное — не оставлять следов, — сказал Маркус перед выходом. — Если что-то пойдёт не так — импровизируй. Но помни: импровизация хороша, только если она приводит к результату.

Блейк запомнил это на всю жизнь.

Они вышли в ночь. Сигнализацию отключили без проблем. Окно поддалось легче, чем ожидалось. Они были внутри. Коридор, устланный ковровой дорожкой. Запах полироли и старой бумаги. Дверь в кабинет директора — дубовая, с медной табличкой. Замок щёлкнул после второго поворота отмычки. Они вошли. Сейф стоял у стены, за портретом какого-то викторианского лорда. Маркус занялся сейфом — его пальцы двигались быстро, уверенно. Блейк страховал. Всё шло по плану. Всё было идеально.

А потом дверь открылась.

Охранник. Его не должно было быть. По плану, офис ночью пустовал. Но охранник — пожилой мужчина с усталым лицом и седыми усами — поругался с женой и решил переночевать на работе. Он заснул в подсобке, а проснулся от шума. И теперь стоял в дверях кабинета, щурясь спросонья, и смотрел на Блейка.

Их взгляды встретились. Охранник открыл рот — то ли чтобы закричать, то ли чтобы спросить. Блейк не дал ему ни того, ни другого. Нож вышел из рукава и вошёл в сердце. Охранник охнул. Его глаза — голубые, выцветшие — расширились от удивления. Не от боли. От удивления. Он не понимал, что случилось. Он просто смотрел на Блейка, и в этом взгляде был немой вопрос: «За что?»

Он упал. Блейк поймал его, аккуратно опустил на пол. Маркус, уже открывший сейф, обернулся.

— Что там?

— Ничего. Всё чисто.

Они ушли. Документы доставили. Задание было выполнено. Блейка поздравили, зачислили в штат, дали первый допуск. Он стал агентом. Настоящим.

Но с тех пор он не мог смотреть людям в глаза. Нет, не так. Он мог смотреть им в глаза — и смотрел, — но внутри у него что-то сломалось. Как будто тот нож пронзил не охранника, а его самого. Вернее, того Арти, что катался на велосипеде по лужайке в Сассексе. Тот Арти умер в ту ночь. Остался Блейк. Просто Блейк. Агент. Инструмент.

Отношения со Сьюзан развалились быстро. Он не мог ей врать — точнее, мог, но не хотел. Он выбрал другой путь. Он стал придираться к ней. Сначала — по мелочам: не так приготовила ужин, не так оделась, не то сказала. Потом — серьёзнее: оскорблял, высмеивал её увлечения, её друзей, её мечты. Она плакала. Он видел её слёзы — и ничего не делал. Молчал. Или говорил что-то холодное, отстранённое. Он вынуждал её уйти. И она ушла.

Последний разговор они провели в кафе. Сьюзан сидела напротив, с красными от слёз глазами, и пыталась понять. «Что я сделала не так? — спрашивала она. — Почему ты так изменился? Ты ведь был другим. Ты был… добрым. Что случилось?»

— Ничего не случилось, — ответил он. — Просто я перестал притворяться.

— Притворяться в чём?

— В том, что мне нужны эти отношения. Мне никто не нужен, Сьюзан. Пойми. Я так устроен.

Она ушла. Хлопнула дверью. Он остался один за столиком, допил кофе и вернулся на службу. С тех пор у него не было отношений. Были связи — короткие, функциональные, — но не отношения. Была служба. Был счёт в швейцарском банке, на который он откладывал деньги на пенсию. Была маленькая холостяцкая квартира в пригороде Лондона, где он ночевал между заданиями. И была мечта.

Мечта об острове.

Где-нибудь в Тихом океане. Маленький клочок суши с пальмами, белым песком и бирюзовой водой. Он купит его на скопленные деньги — или получит в награду за службу, неважно. Он построит дом. Заведёт лодку. Будет сидеть на веранде, смотреть на закат и ни о чём не думать. Никто не будет его искать. Никто не будет ему приказывать. Никто не будет смотреть на него с немым вопросом в глазах. Он будет один — совершенно один — и наконец обретёт покой.

Он ещё не мог признаться себе в том, что эта мечта несбыточна. Не потому, что остров нельзя купить. А потому, что покой нельзя купить. Покой — это не место. Покой — это состояние. А состояние Артура Блейка было таково, что никакой остров не заглушил бы голос того охранника, который до сих пор звучал у него в голове: «За что?»

Ему нужно было на что-то опираться. Как-то себя оправдывать. И он опирался на власть. На идею, что он станет не просто агентом — хозяином. Тем, кто принимает решения. Тем, перед кем отчитываются, а не кто отчитывается сам. Если он получит технологию «Альфа», если он расшифрует схему, если он сможет влиять на сознание — не так примитивно, как Рябов, а масштабно, глобально, — тогда всё изменится. Тогда он перестанет быть инструментом. Он станет кукловодом. И, может быть, тогда — только тогда — голос охранника замолчит.

Вот о чём он думал, засыпая у костра. И вот почему сон, пришедший к нему, был не просто сном.

Он снова увидел ту ночь. Офис. Коридор. Охранника. Нож. Но теперь, когда нож вошёл в сердце, охранник не упал. Он стоял и смотрел. И вдруг его лицо изменилось. Седина исчезла. Усы исчезли. Черты лица поплыли, как воск, и на месте охранника возник Урсун. Шаман. В своём балахоне, расшитом узорами. С теми же спокойными, всё понимающими глазами.

— Зачем ты меня убил? — спросил Урсун. Голос его был тихим, но отчётливым. — Моя смерть ничего не изменила. Ты думал, что рукопись откроет тебе дверь. Но дверь открывается не рукой. Она открывается сердцем. А твоё сердце закрыто.

— Я не верю в это, — ответил Блейк. — Сердце — это мышца. Насос. Не более.

— Ты говоришь так, потому что боишься. Боишься, что если поверишь — всё, что ты делал, окажется пустым. Все твои жертвы. Все твои преступления. Вся твоя жизнь. Ты не можешь этого принять. Поэтому ты продолжаешь бежать.

— Я не бегу. Я иду к цели.

— Цель твоя — остров. Ты хочешь спрятаться. От себя. От других. От того, что ты сделал. Но остров не поможет. Ты везде возьмёшь себя с собой. И того охранника. И меня. И ту девушку, Сьюзан, которую ты выгнал.

Блейк молчал. Шаман продолжил — мягче, почти ласково:

— Тебе всё равно не получить знание, за которым ты гонишься. Оно не для таких, как ты. Не потому, что ты плох. А потому, что ты не готов. Ты хочешь власти. А знание требует смирения. Ты хочешь контролировать. А знание требует отпустить. Ты хочешь владеть. А знание даётся только тем, кто готов отдать.

— Что ты предлагаешь?

— Уйди с поля боя. Оставь бумаги на снегу. Их найдёт тот, кому они нужны. А ты уходи. На все четыре стороны. Может быть, тогда — через год, через десять лет, через жизнь — ты начнёшь понимать.

Урсун исчез. Осталась только темнота. И в этой темноте Блейк услышал треск.

Он открыл глаза.

Резко, как от толчка. Сердце колотилось. По щеке бежала холодная слеза. Он смахнул её рукой и огляделся.

Костер почти погас. Небо на востоке серело. Тайга просыпалась — где-то за деревьями кричала кедровка, шуршал снег, осыпаясь с ветвей.

И в десяти шагах от него стоял медведь.

Тот самый. С разорванным ухом. Со шрамом на боку. Он стоял на четырёх лапах — огромный,  и смотрел на Блейка. Его глаза были маленькими, тёмными, но в них читалось нечто, что Блейк не мог определить. Не угроза. Не любопытство. Скорее — ожидание. Как будто медведь ждал, что он сделает. И от того каким будет это действие зависело и ответное действие со стороны медведя.

Блейк медленно, очень медленно потянулся к пистолету.

Медведь не двинулся. Только переступил с ноги на ногу и шумно выдохнул — облачко пара повисло в морозном воздухе.

А с другой стороны, из-за деревьев, послышался шум. Голоса. Треск сучьев под ногами. Лязг металла. Отряд. С заставы.

Блейк замер. Пистолет был в руке, но он колебался. Что делать? Выстрелить в медведя — и выдать своё местоположение? Бежать — но куда? Отряд приближался. Медведь стоял. И Блейк вдруг понял: он в ловушке.

Не тайга его поймала. Не военные. Не Рябов. Он сам.

Он посмотрел на рукопись, лежавшую за пазухой. Потом на медведя. Потом в сторону приближающихся голосов. И впервые за тридцать лет он не знал, что делать.

Медведь смотрел на него — и ждал.

Конец восемнадцатой главы.