ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ 17

Глава семнадцатая. В которой тайга перестаёт быть укрытием, а три охотника идут по следу

Рассвет застал капитана Усанова на перевале.

Они шли всю ночь — он, Горохов и двое военных, переданных комендантом гарнизона после короткого, но крайне неприятного разговора.

Усанов не любил просить, а ещё больше не любил зависеть от людей, которых он не знал. Но выбора не было. Тайга в декабре — не место для одиночек, даже для таких опытных, как он. Военные были молчаливы и, кажется, тоже не в восторге от задания. Один из них — сержант с фамилией Ткаченко и лицом, напоминавшим тетрадь, — всю дорогу курил и сплёвывал в снег. Второй — рядовой Харитонов, совсем мальчишка, — старался держаться бодро, но Усанов видел, как он вздрагивает от каждого шороха. Горохов шёл замыкающим, и его присутствие успокаивало — не потому, что он был опытным следопытом, а потому, что он был своим. Из райцентра. Из той же жизни, где убийства случались раз в три года и обычно по пьяни.

Небо на востоке налилось розовым, потом оранжевым, и наконец над горизонтом показалось солнце — огромное, холодное, зимнее, которое только светит, но не греет. Снег заискрился. Тайга, ещё минуту назад бывшая чёрной и враждебной, вдруг стала прекрасной — как будто кто-то набросил на неё серебряную сетку. Усанов остановился, перевёл дух и огляделся.

Они стояли на гребне невысокого хребта. Внизу, в долине, угадывалась река — замёрзшая, припорошённая снегом. За рекой, на противоположном берегу, темнел лес. А ещё дальше, километрах в пяти, Усанов разглядел просеку. И вышку. Пограничную вышку.

— Застава, — сказал он. — Почти пришли.

— Слава богу, — выдохнул Горохов. — Я уже думал, замёрзнем.

— Не замёрзнем, — ответил Усанов, хотя сам не был в этом уверен. Ноги его замёрзли ещё час назад, и он уже не чувствовал пальцев. Но жаловаться было не в его правилах. — Давайте привал. Пятнадцать минут. Проверить оружие, согреться. Дальше пойдём быстрее.

Они сели на поваленное дерево. Ткаченко достал термос, разлил чай по крышкам. Харитонов, стуча зубами, пытался закурить, но спички ломались. Горохов молча смотрел на заставу, и Усанов знал, о чём он думает: о том, что там, на заставе, их, возможно, уже ждут. Или не ждут. Или ждут, но не их.

Усанов думал о другом. Он думал о Блейке.

За десять лет службы в таёжном краю он повидал разное: пьяные драки со смертельным исходом, браконьеров, бытовые убийства на почве ревности, даже одного сумасшедшего отшельника, который решил, что он — реинкарнация Чингисхана, и вырезал семью лесника.

Но британский разведчик, убивший шамана из-за старинной рукописи, — такого в его практике ещё не было. И это ему не нравилось. Не потому, что он боялся. А потому, что он не понимал. Не понимал, что в этой рукописи такого ценного. Не понимал, почему Блейк, человек с подготовкой и ресурсами, охотится за каким-то беглым солдатом. Не понимал, почему Москва так всполошилась.

Но он понимал другое: если Блейк здесь, значит, Рябов — не просто беглец. Он — что-то большее. Что-то, ради чего британская разведка готова нарушать границы и убивать.

— Товарищ капитан, — прервал его мысли Горохов, — смотрите.

Усанов поднял голову. Над заставой, в сером утреннем небе, кружил вертолёт. Он был чёрный, без опознавательных знаков. Он снижался, и было видно, как из него выходят люди. Много людей.

— Это ещё кто? — спросил Ткаченко.

— Москва, — коротко ответил Усанов. — Пошли быстрее.

Они собрались и двинулись вниз по склону.

Артур Блейк не спал вторые сутки, но усталости не чувствовал.

Он сидел у костра, который развёл в небольшой ложбине между двумя скальными выходами, и смотрел на рукопись. Она лежала у него на коленях, и ветер, залетавший в ложбину, шевелил её страницы — старые, ломкие, с выцветшими чернилами. Блейк придерживал их рукой в перчатке, и в этом жесте было что-то почти нежное. Так держат не книгу — ребёнка. Или оружие.

Он думал о том, как долго шёл к этому моменту.

Тридцать лет службы. Тридцать лет операций, которые не существовали, в странах, где его не было. Тридцать лет погони за тем, что его начальство называло «перспективными технологиями», а он сам — «ключами». Ключами к власти. Ключами к контролю. Ключами к тому, что лежит за пределами обычного человеческого опыта.

Он начал с ядерных секретов — тогда, в восьмидесятых, это было главное. Потом переключился на психотронное оружие, когда стало ясно, что ядерное — слишком громко, слишком грязно, слишком очевидно. Потом — на нейротехнологии. Потом — на проект «Альфа».

Проект «Альфа» был его главной охотой. Он впервые услышал о нём в девяносто первом, когда советская империя рушилась, и её секреты всплывали, как обломки затонувшего корабля. Один перебежчик — бывший сотрудник закрытого НИИ — рассказал о лаборатории в тайге. О профессоре Бессонове. О приборе, который мог воздействовать на теменную долю мозга и вызывать состояние религиозного экстаза. Блейк тогда не поверил. Подумал — обычная дезинформация. Но перепроверил. И оказалось — правда.

С тех пор он шёл по следу. Через агентуру, через спутниковые снимки, через перехваченные сообщения. Он знал о пещере, но не знал, где она. Знал о книге, но не знал, что в ней. Знал о Рябове — и именно это знание привело его сюда.

Теперь у него была рукопись. Не книга «Как узреть Бога» — та осталась в пещере, и Блейк не успел её забрать. Но рукопись Урсуна была ценнее. В ней, среди строк на языке, которого Блейк не знал, была схема. Та самая, которую Ньютон зашифровал в своих алхимических трактатах. Та самая, которую искал Бессонов. Схема сознания. Карта перехода.

Блейк не был мистиком. Он был прагматиком. Он не верил в Новую Землю, в Астрал, в Хроники Акаши. Но он верил в технологию. И он знал: то, что русские называют «пси-полем», можно использовать. Не для того, чтобы общаться с духами. Для того, чтобы управлять. Чтобы подчинять. Чтобы властвовать.

Если Рябов смог создать секту с помощью самодельного прибора — что сможет он, Блейк, имея доступ к полной документации, лаборатории и ресурсам британской разведки? Если схема работает — а он был уверен, что работает, — то мир изменится. И изменит его он, Артур Блейк. Не Двенадцать. Не Лиханин. Не русские и не американцы. Он.

Он посмотрел на схему. Линии, круги, символы — всё это было похоже на чертёж какого-то устройства. Но не механического. Устройства, которое находится внутри человека. Внутри мозга. Внутри сознания. Точка входа. Точка выхода. Канал. Частота. Всё это требовало расшифровки. И единственный, кто мог помочь, был Рябов.

Блейк не хотел убивать шамана. Он вообще не любил убивать — это было непрофессионально, это оставляло следы. Но Урсун не оставил выбора. Старик отказался отдать рукопись. Он сказал что-то на своём языке — Блейк не понял слов, но понял тон. Тон был спокойный, даже сочувственный. Так говорят с людьми, которых жалеют. И это разозлило Блейка больше, чем если бы Урсун кричал или угрожал.

Он ударил быстро. Нож вошёл под левую лопатку — удар, отработанный десятилетиями. Шаман не вскрикнул. Просто упал лицом к очагу. Блейк забрал рукопись и вышел. Он не гордился этим. Но и не сожалел. В его работе сожаление — помеха.

Теперь он ждал. Он знал, что Рябов где-то рядом. Он знал, что военные прочёсывают тайгу. Он знал, что полиция, возможно, уже идёт по его следу. Но это не имело значения. Главное было — найти Рябова раньше, чем его найдут другие. Поговорить с ним. Убедить. Или заставить.

Блейк убрал рукопись во внутренний карман куртки, проверил пистолет и затушил костёр. Рассвет уже разгорелся. Пора было двигаться.

Лиханин стоял на крыльце казармы и смотрел, как его люди грузят оборудование в вертолёт.

Он прибыл на заставу час назад — чёрный вертолёт без опознавательных знаков сел прямо на плац, подняв тучу снежной пыли. Капитан Шмелёв, командовавший заставой, встретил его с тем особым выражением лица, какое бывает у офицеров, когда на их территорию ступает начальство из Москвы: смесь подобострастия и затаённой неприязни. Лиханин не стал тратить время на любезности. Он коротко объяснил ситуацию: беглый преступник, государственная важность, полное содействие. Шмелёв кивнул и выделил людей.

Теперь они прочёсывали тайгу. Четыре группы по три человека, с собаками, с рациями, с приборами ночного видения. Плюс группа, которая отправилась к пещере — вывозить оборудование. Лиханин ждал докладов.

Он думал о том, что времени осталось мало. Не в оперативном смысле — в буквальном. Полгода. Может, меньше. Врачи говорили — рак, неоперабельный, метастазы пошли в лимфу. Они предлагали химиотерапию, но Лиханин отказался. Он знал: химия — это отсрочка, а не спасение. Спасение — только там. На Новой Земле. В том измерении, куда ушли Бессонов и его коллеги.

Он не был религиозен. Он не верил в бессмертие души. Но он верил в науку. И наука говорила: сознание — это информация. Информацию можно передать. Можно скопировать. Можно сохранить на другом носителе. Если Рябов смог перейти и вернуться — значит, технология работает. Значит, есть шанс.

Ради этого он был готов на всё. Нарушить протоколы. Обмануть начальство. Утаить информацию. Даже — он сам себе в этом не признавался, но где-то глубоко понимал — пожертвовать людьми. Не в прямом смысле. Просто… не заметить их интересов. Их прав. Их жизней.

Он думал о Рябове. Странный человек. Солдат, ставший пророком. Беглец, ставший шаманом. Лиханин не испытывал к нему ненависти. Скорее — зависть. Зависть к тому, что Рябов прошёл через переход. Зависть к тому, что он видел то, чего Лиханин только надеялся увидеть. И страх. Страх, что Рябов может не вернуться. Или вернуться, но отказаться помочь.

— Товарищ полковник! — Из дверей казармы вышел радист с докладом. — Третья группа сообщает: обнаружены следы. Двое. Идут в сторону Лысого распадка.

— Двое?

— Так точно. Один след — свежий, сегодняшний. Второй — вчерашний. Идут параллельно, не вместе.

Лиханин нахмурился. Один след — Рябов. А второй? Полиция? Или кто-то ещё?

— Передайте третьей группе: пусть идут по следу, но без моего приказа не задерживают. Только наблюдение. Я выдвигаюсь к ним.

— Есть.

Лиханин спустился с крыльца и пошёл к вертолёту. Пилот уже прогревал двигатель. Лопасти вращались медленно, со свистом рассекая морозный воздух. Лиханин забрался в кабину, надел наушники и сказал:

— К Лысому распадку. Быстро.

Вертолёт поднялся. Внизу поплыла тайга — белая, безмолвная, бесконечная. Лиханин смотрел в иллюминатор и думал о том, что где-то там, среди этих елей и сугробов, идёт человек, который держит в руках ключ. Ключ от двери, которую Лиханин искал всю жизнь. И сегодня он намерен этот ключ получить.

Чего бы это ни стоило.

Усанов вышел к заставе через час после восхода.

Их встретил капитан Шмелёв — маленький, кругленький, с красным лицом и запахом перегара, который не могли скрыть никакие мятные леденцы. Он был явно не рад гостям: сначала московский полковник с вертолётом и группой захвата, теперь местный капитан полиции с военными. Застава превращалась в проходной двор.

— Чем обязаны? — спросил Шмелёв, закуривая.

— Расследование убийства, — ответил Усанов. — В районе вашей заставы находится особо опасный преступник. Британский подданный Артур Блейк. Подозревается в убийстве шамана в деревне Усть-Турун. Мне нужно ваше содействие.

Шмелёв присвистнул.

— Британец? У нас тут, почитай, интернационал. Москвичи, британцы, шаманы. Ещё китайцев не хватает.

— Блейк вооружён. Предположительно имеет при себе пистолет «Зиг-Зауэр». Особые приметы: высокий рост, серое пальто, говорит по-русски без акцента.

— Такой здесь был, — вдруг сказал кто-то за спиной.

Усанов обернулся. На крыльце казармы стоял молодой солдат — худощавый, с лицом, на котором читалась та особая смесь решимости и страха, какая бывает у людей, которые долго молчали и наконец решились заговорить.

— Ты кто? — спросил Усанов.

— Рядовой Гаврилюк. Сергей. Я… я знаю Рябова. Я служил с ним. И я видел того человека. Британца. Он был здесь. До того, как Учитель… до того, как Рябов ушёл в тайгу.

Шмелёв уставился на него.

— Ты чего раньше молчал?

— Меня не спрашивали, товарищ капитан. — Гаврилюк посмотрел на Усанова. — Блейк приходил на заставу. Представлялся туристом. Спрашивал дорогу к старой пещере. Я ему не сказал. Но он, кажется, сам знал. Он ушёл три дня назад.

— Куда?

— К Лысому распадку. Там пещера. Там всё началось.

Усанов переглянулся с Гороховым. Кольцо сжималось. Блейк впереди. Рябов где-то рядом. Лиханин с вертолётом. А теперь ещё и этот молодой солдат, который явно знает больше, чем говорит.

— Собирайся, — сказал Усанов Гаврилюку. — Пойдёшь с нами. Покажешь дорогу.

Гаврилюк кивнул. Лицо его было бледным, но решительным. Он знал: сейчас он сделает то, чего не сделал тогда, в Москве. Он поможет. Не Учителю — правде. Или, может быть, и тому и другому.

Через пятнадцать минут отряд Усанова — теперь уже из пяти человек — вышел в тайгу. Впереди шёл Гаврилюк, за ним Усанов, Горохов, Ткаченко и Харитонов. Солнце уже поднялось, но не грело. Снег скрипел под ногами. Где-то далеко, за деревьями, кружил вертолёт Лиханина.

А где-то ещё дальше, у Лысого распадка, Артур Блейк поднялся с места, поправил пистолет за поясом и пошёл в сторону пещеры. Он знал: тот, кто ему нужен, уже близко.

Конец семнадцатой главы.