Глава 3. Послание на линолеуме

Мама уснула только под утро, прямо на кухне, тяжело навалившись на деревянный стол и подложив под голову согнутую руку. Я так и осталась сидеть рядом с ней, свернувшись теплым серым клубком у ее локтя. Кошачье тело требовало сна, но мой человеческий разум продолжал лихорадочно соображать, как выбраться из этой ловушки.

В начале восьмого тишину дома разрезал резкий, оглушительный звонок мобильного. Мама вздрогнула, мгновенно открыла заспанные, покрасневшие от слез глаза и судорожно схватила трубку

— Да! Да, алло! — в ее голосе звенела отчаянная надежда.

— Гражданка Ковалева? Это дежурный капитан Ильин, — раздался из динамика сухой мужской голос. — Ну что, пришла ваша дочь?

Надежда в маминых глазах мгновенно угасла. Она сжалась, будто от удара.

— Нет… — тихо, почти беззвучно ответила она. — Не пришла. Я не знаю, где она.

Полицейский на том конце провода тяжело вздохнул, шурша какими-то бумагами. Он еще раз подробно переспросил все приметы: рост, цвет волос, во что я была одета, когда уходила утром в школу. Записав всё до последнего слова, он строго отчеканил, что они начинают официальные поиски и скоро к нам приедет участковый.

Мама положила телефон на стол. Ее движения стали механическими, словно у робота. Она на автомате поставила чайник, налила мне в блюдце свежего молока, а затем набрала номер своей работы. Сдерживая подступающие слезы, она коротко объяснила начальнице, что не сможет прийти и берет отпуск по семейным обстоятельствам.

Я смотрела на нее, и мое кошачье сердце сжималось от невыносимой боли. Я не знала, как сказать ей, что это я. Как заставить ее поверить?

Полакав совсем немного молока, просто чтобы согреться, я решительно развернулась и пошла в свою комнату. Мне нужен был план. В голове крутилась одна мысль: если я не могу говорить, я должна написать. Но как? Пальцев у меня больше нет. Компьютер или телефон я не включу — подушечки лап не сработают на сенсоре, да и когтями я только все испорчу.

И тут мой взгляд упал на стену. В углу моей комнаты стояла небольшая грифельная доска на треноге — на ней я иногда обожала решать сложные задачи по математике или физике перед экзаменами. А внизу, на деревянной полочке, лежала коробка с разноцветными мелками.

Мел! Это был мой шанс. Надеюсь только, что мама не испугается до смерти.

Я подошла к доске, аккуратно открыла пасть и зажала в зубах толстый кусочек белого мела. Ощущение было неприятным — мел крошился, оставляя на языке сухой, вяжущий известковый привкус, но я упрямо сжимала челюсти.

Ковыляя из-за тяжелой ноши в зубах, я вернулась на кухню. Мама сидела на том же месте. Она застыла, бездумно глядя в окно на пустую калитку, за которой так и не появилась ее дочь.

Я подошла к центру кухни, где на полу лежал гладкий коричневый линолеум. Выплюнув мел, я опустилась на живот. Придерживать его зубами и писать было невозможно — я бы ничего не увидела. Тогда я кое-как, проявляя чудеса кошачьей эквилибристики, засунула мелок между передними лапками, зажав его пушистыми розовыми подушечками.

Удерживать равновесие в такой позе было дико трудно, лапы скользили, а хвост нервно ходил ходуном из стороны в сторону. Но я сосредоточилась. Скрипя мелом по линолеуме, превозмогая кошачью неуклюжесть, я начала выводить крупные, неровные человеческие буквы.

Скрип. Скрип.

Мама вздрогнула от странного звука и повернула голову. Ее глаза округлились, когда она увидела, чем занимается маленькая серая кошка. Она медленно поднялась со стула, боясь сделать вдох

А я, собрав всю свою волю, закончила последнюю букву. На полу неровным, но вполне разборчивым почерком было выведено: «МАМА ЭТО Я ЗОЯ»

Я выронила мел, повернулась к ней, преданно заглянула в ее бледное, ошарашенное лицо своими огромными зелеными глазами и жалобно, протяжно замяукала.

На кухне повисла такая глубокая тишина, что было слышно, как на стене мерно тикают старые часы. Мама стояла посреди комнаты, намертво вцепившись пальцами в край стола. Костяшки её пальцев побелели. Она смотрела на неровные белые буквы на линолеуме, затем на меня — маленькую, взъерошенную серую кошку, — и в её глазах застыл настоящий, дикий шок.

— Господи… — едва слышно прошептала она, пятясь назад, пока не уперлась спиной в кухонный гарнитур. — Я сошла с ума. Это от горя. У меня просто галлюцинации…Она закрыла глаза, зажмурилась со всей силы, постояла так несколько секунд и снова открыла их. Но надпись «МАМА ЭТО Я ЗОЯ» никуда не исчезла. Белый мел слегка размазался от моих пушистых лап, а я продолжала сидеть рядом, преданно и жалобно глядя на неё.

Я сделала два осторожных шага вперед, подошла к надписи и аккуратно постучала по букве «Я» своей розовой подушечкой лапы. А затем снова негромко мяукнула, стараясь вложить в этот звук всю свою любовь.

Мама медленно, очень медленно опустилась передо мной на колени прямо на холодный пол. Её руки дрожали так сильно, что она никак не могла поймать равновесие.

— Если… если ты правда моя Зойка… — голос мамы сорвался на хриплый шепот, а из глаз снова брызнули слезы. — Скажи мне… Нет, кошки же не говорят. Покажи мне то, что знаем только мы с тобой. Наш секрет.

Она лихорадочно соображала, какой вопрос задать, чтобы чужая кошка точно не смогла ответить.

— Как зовут твоего плюшевого мишку, с которым ты спала до седьмого класса, пока я его не спрятала на чердаке? — выпалила мама, глядя на меня с надеждой и ужасом одновременно.

Я сразу вспомнила своего старого, затисканного косолапого мишку. Я развернулась, подбежала к упавшему на пол кусочку мела и снова зажала его между передними лапами. Это было жутко неудобно, буквы выходили кривыми, но я очень старалась. Скрипя белой крошкой по полу, я вывела три крупные буквы: «Б О Р Я».

Мама ахнула, закрыв рот обеими руками. На чердаке лежал медведь Бонифаций, но мы с ней ласково звали его просто Боря. Об этом не знал вообще никто в деревне.

Но ей всё еще было трудно сломать рамки реальности. Она сделала глубокий вдох и задала второй вопрос:

— А что ты нашла в прошлом месяце в моем старом комоде и пообещала, что никогда и никому об этом не расскажешь?

Я грустно вздохнула. В прошлом месяце, когда я искала чистую тетрадь, я наткнулась в комоде на старое, пожелтевшее безответное любовное письмо мамы, которое она написала нашему папе ещё до моего рождения, но так и не решилась отправить. Я тогда обняла маму и пообещала, что этот секрет умрет вместе со мной.

Я снова взяла мел. Лапы уже жутко устали, но я упорно вывела на линолеуме одно-единственное слово: «П И С Ь М О».

Этого было более чем достаточно. Последние сомнения мамы рухнули с треском. Она больше не сомневалась — перед ней на полу сидела её родная, любимая дочь. Пушистая, четырехлапая, с хвостом, но её Зойка.

— Доченька… Родная моя… Как же это?! — со слезами наводнившими лицо, мама рванулась вперед.

Она бережно, словно хрустальную вазу, подхватила меня на руки, прижала к своей груди и стала целовать меня прямо в пушистую серую макушку, между чутко вздрагивающих ушек. Её слезы капали на мой мех, но теперь это были слезы не безысходного горя, а шока, смешанного с безумным облегчением. Я прижалась к её теплой щеке своим кошачьим носом и изо всей силы замурчала. Мама наконец-то поверила мне.