Глава 5 Побег в Ведьмино урочище

Максим в ужасе отпрянул, глядя на застывшего, словно каменное изваяние, Лукана. Воздух вокруг парня казался плотным и вибрирующим, а капля пота, сорвавшаяся с его носа, зависла в пустоте, не достигнув пола.

— Что я сделал?! — вскрикнул Максим, протягивая дрожащую руку к подмастерью. — Лукан! Прости, я сейчас… я попробую это убрать!

Он лихорадочно замахал руками, пытаясь «схватить» невидимую силу и втянуть её обратно, но пальцы лишь рассекали холодный воздух. Сердце колотилось в горле — мысль о том, что он только что убил человека, который просто испугался, была невыносимой.

— Нет! Не трогай его! — резко выкрикнул мастер Корвус, перехватывая руку Максима. — С твоим неумением ты либо превратишь его в пыль, либо сам застрянешь в этом коконе навечно. Убери руки!

Старик быстро метнулся к шкафу, выхватил флакон с переливчатой синей жидкостью и плеснул её на пол у ног застывшего парня. Синий туман окутал Лукана.

— Я вытащу его, — быстро заговорил алхимик, не оборачиваясь. — У меня есть эликсир забвения. Когда он очнется, он не вспомнит ни тебя, ни этого фокуса. Решит, что просто споткнулся и разбил ступку.

Корвус обернулся к Максиму, и в его глазах больше не было сочувствия — только суровое предостережение.

— Тебе нельзя здесь оставаться. Если стража почует след хрономагии, они перевернут весь квартал. Твоя метка — это не просто татуировка, это мишень на твоей груди.

Алхимик сунул Максиму в руки походную сумку, в которую на ходу бросил кусок хлеба, флягу с водой и какой-то тяжелый сверток.

— Уходи через заднюю дверь. Иди к Северным воротам, а оттуда — сразу в Ведьмино урочище. В лес. Затаись там, парень. Пока ты не научишься чувствовать эту силу и подчинять её своей воле, ты ходячая катастрофа.

— Но я ничего не знаю об этом лесе! — возразил Максим. — Как я там выживу?

— У тебя есть ноги, руки и сила, способная останавливать время. Беги, пока Лукан не пришел в себя!

Максим выскочил в узкий, пахнущий сыростью переулок. Сердце всё еще саднило от воспоминаний о плаче матери, но теперь к этой боли примешался первобытный инстинкт выживания.