Красная помада

В первый раз я боялась психиатрической больницы. Во второй — нашла там друзей.

И если бы кто-нибудь заранее сказал мне, что однажды я буду с удовольствием проводить время в психиатрическом отделении, я бы решила, что этот человек совершенно не понимает, о чём говорит. Потому что больница уже была в моей жизни. Я знала её запах. Знала, как выглядят коридоры. Знала, что значит просыпаться не дома. Знала, как страшно бывает оказаться среди незнакомых людей, когда собственный мозг перестает объяснять происходящее привычным образом.

В первый раз больница казалась мне местом, из которого нужно выбраться. Во второй я неожиданно обнаружила, что здесь можно неплохо провести время.

Конечно, начиналось всё совсем не так радужно. Я приехала на обычный приём к психиатру. По крайней мере, обычным он казался мне. А потом выяснилось, что меня госпитализируют. Я возмущалась. Спорила. Ругалась матом. Не понимала, почему должна оставаться. Ведь я могла разговаривать. Отвечать на вопросы. Знала собственное имя. И даже почти правильно ориентировалась в происходящем. Если не считать даты. С датой вышла небольшая неприятность. Я назвала совершенно другой день. Но, как мне тогда казалось, разве это повод запирать человека в больнице? И всё же я осталась.

А потом произошло кое-что удивительное. Я начала обживаться. Не знаю, сколько времени мне понадобилось, чтобы перестать возмущаться. Память не сохранила точного момента. Но я помню другое. Однажды больница перестала казаться мне исключительно больницей. Она стала местом, где были люди. С которыми можно разговаривать. Смеяться. Играть. Петь. Делиться рисунками. И, оказывается, даже дружить.

Я быстро нашла компанию. И это было прекрасно. Потому что я всегда любила людей. Любила разговоры. Истории. Смех.

Любила, когда можно собраться вместе и обсуждать что-нибудь совершенно незначительное, а через пять минут уже говорить о смысле жизни. В больнице с этим не было никаких проблем.

Там у каждого была своя история. И у каждого — причина оказаться по эту сторону дверей. Я не знала всего о людях, с которыми общалась. Да и не обязательно было знать. В обычной жизни мы часто начинаем знакомство с профессии.

— А кем ты работаешь?

Потом спрашиваем, где человек живёт. Чем увлекается. Есть ли у него семья. В больнице некоторые привычные вопросы вдруг теряли значение. Не потому, что прошлой жизни больше не существовало. Просто сейчас мы все находились здесь. В одном отделении. В одном распорядке. И этого иногда оказывалось достаточно, чтобы начать разговаривать. 

Я смеялась. Много. Знакомилась. Общалась. И довольно быстро обнаружила, что мне нравится быть среди людей. Возможно, даже слишком нравится. Я была душой компании. По крайней мере, именно так мне запомнилось то время. Я не сидела молча в углу. Не старалась сделаться незаметной. Наоборот. Мне хотелось участвовать во всём. Разговаривать. Придумывать занятия. Общаться с другими пациентами.

Я словно принесла с собой в отделение весь тот огромный запас энергии, который не успела потратить снаружи. И еще я красила губы. Красной помадой. Каждый день. Это кажется мне одной из самых замечательных подробностей всей истории. Психиатрическая больница. Таблетки. Врачи. Распорядок. И я. С красными губами. Не знаю, что именно я хотела этим сказать окружающему миру. Возможно, ничего. Возможно, мне просто нравилось быть красивой. Я ведь совсем недавно изменила внешность. Отрезала длинные зелёные волосы. Стала каштановой. Купила новую одежду. Украшения. Сделала пирсинги и татуировки. Мне нравилось смотреть на себя. Нравилось придумывать собственный образ. И госпитализация, очевидно, не входила в список причин отказываться от красной помады.

Я представляю себя в больничном зеркале. Каштановое каре. Лицо. Красные губы.

Женщина, которая совсем недавно сидела на полу собственной квартиры с литром вина и пела Меладзе, теперь снова собирается провести насыщенный день. Только место действия изменилось.

У меня были дела. Очень важные. Нужно было пообщаться с друзьями. Поиграть в карты. Порисовать. Что-нибудь записать в дневник. И, разумеется, спеть. Я пела в курилке. Не знаю, почему именно курилка стала подходящим местом для выступлений. Наверное, потому что там собирались люди. А если есть люди, почему бы не спеть? Логика была безупречной. Я пела. Другие пациенты слушали. И это доставляло мне огромное удовольствие.

В первый раз курилка была для меня совершенно другим местом. Тогда я боялась. Искала скрытые смыслы. Придавала происходящему странные значения. Мне казалось, что за обычными вещами скрывается что-то пугающее.

Теперь я приходила туда с песнями. Та же больница. Те же стены. Та же привычка пациентов собираться вместе. Но совершенно другая Маша. Я не знаю, насколько хорошо пела. Возможно, прекрасно. Возможно, мои слушатели просто были очень терпеливыми людьми. Но они слушали. А я продолжала.

Иногда мне кажется, что в жизни каждого артиста наступает момент, когда приходится выступать перед самой неожиданной публикой.Кто-то начинает карьеру в школьном актовом зале. Кто-то — на маленькой сцене в кафе. А я однажды устроила концерт в курилке психиатрической больницы. И, между прочим, публика у меня была.

Мы играли в карты. На эстонском языке. Вот это особенно забавно. В обычной жизни я могла переживать из-за своего эстонского. Из-за ошибок. Из-за того, что не всегда быстро нахожу нужное слово. Но в больнице мне это не мешало играть. Я общалась. Разбиралась в правилах. Участвовала. Смеялась. И, вероятно, учила какие-нибудь выражения, которые не встретишь в учебнике.

Я думаю, что язык вообще удивительная вещь. Иногда ты годами пытаешься выучить его правильно. Запоминаешь окончания. Разбираешь грамматику. Боишься сказать что-нибудь не так.

А потом оказываешься за карточным столом среди людей, с которыми тебе просто хорошо. И вдруг обнаруживаешь, что язык существует не только для экзаменов. На нём можно играть. Шутить. Спорить. Радоваться. Мне нравилось это ощущение. Быть частью компании. Не стоять в стороне.

Не наблюдать за чужим разговором, а участвовать в нём.

И, конечно, я рисовала. Куда же без этого. Я могла оказаться где угодно. В школе. Дома. В гостях. В психиатрической больнице. Но рано или поздно рядом со мной появлялись рисунки.

Я дарила их медсестрам. Мне хотелось делиться. Не просто показывать. Именно дарить. Чтобы у человека осталось что-нибудь красивое. Что-нибудь моё. Я не знаю, где теперь эти рисунки. Может быть, кто-то сохранил. Может быть, они давно потерялись. Может быть, лежат где-нибудь среди других бумаг. Но мне нравится представлять, что однажды медсестра, разбирая старые вещи, случайно найдёт рисунок. И вспомнит пациентку с каштановым каре и красной помадой. Которая постоянно что-то придумывала. Рисовала. И пела. А еще я привезла с собой метафорические карты.

Вот здесь мне хочется остановиться. Потому что я до сих пор не понимаю, какого чёрта решила взять их в психиатрическую больницу. Не зубную щетку. Не сменную одежду. Не что-нибудь исключительно практичное. Хотя всё необходимое, конечно, тоже было важно.

Но где-то среди моих вещей оказались метафорические карты.

Мои собственные. Созданные мной. Возможно, я просто не представляла жизнь без творчества. Возможно, хотела показывать их людям. Возможно, в тот момент мне казалось совершенно естественным брать с собой всё, что имеет отношение к искусству.

А может быть, никакого продуманного объяснения вообще не было. Факт остаётся фактом. Я оказалась в психиатрической больнице со своими метафорическими картами. И начала их дарить. Мне нравится думать, что это было очень в моём характере. Другой человек мог бы привезти с собой книгу. Кроссворды. Настольную игру. А я привезла собственную маленькую художественную вселенную. Чтобы потом раздать её по частям. В этом было что-то удивительно щедрое. И, возможно, немного чрезмерное. Как многое в моем поведении тогда. Я не знаю, где заканчивалось моё обычное желание радовать людей и начиналась болезненная расторможенность.

Но сами рисунки от этого не переставали быть рисунками. А подарки — подарками.

Я писала в дневнике. Вот это, пожалуй, одна из самых важных подробностей.

Потому что я всегда пыталась понять себя через слова. Когда происходило что-нибудь важное, мне хотелось записать. Когда было больно — тоже. Когда появлялась новая мысль, я пыталась удержать её на бумаге. В больнице я продолжала писать. Я не знаю, как выглядела каждая запись. Не хочу придумывать за ту Машу то, чего не помню. Но сам факт кажется мне значительным. Даже тогда я пыталась сохранить происходящее. Оставить след. Сделать так, чтобы прожитый день не исчез бесследно. Возможно, именно поэтому теперь я могу писать эту книгу. Потому что во мне всегда существовала женщина, которой недостаточно просто прожить событие. Ей нужно ещё найти для него слова.

Мои дни были наполнены. Я общалась. Пела. Рисовала. Играла. Писала. Красила губы. Смеялась. И мне нравилось.

Однажды я сказала об этом своему психиатру. Р.

— Мне здесь нравится.

Он удивился. Я не знаю, что именно он подумал.

Возможно, для врача было неожиданно услышать подобное от пациентки, которая совсем недавно так яростно возмущалась госпитализацией.Возможно, он видел в моём хорошем настроении признаки того, что возбуждение еще не прошло. Возможно, просто не ожидал такой откровенности. Я не могу знать. Но его удивление я запомнила. А мне действительно нравилось. Я не пыталась произвести впечатление. Не хотела казаться особенно смелой. Не говорила это назло. Мне было хорошо. В больнице у меня появились друзья. Было с кем поговорить. Было кому спеть. Было кому подарить рисунок. Было с кем сыграть в карты. И, пожалуй, впервые за долгое время моя жизнь не вращалась исключительно вокруг одного человека.

Снаружи я ждала мальчика, который не любил меня. Ждала его сообщений. Его появления. Его решения. Плакала. Снова ждала. Мой мир постепенно сузился до одной закрытой двери.

А здесь дверей было много. И за некоторыми из них находились люди, которым действительно хотелось со мной общаться. Это не означало, что я перестала переживать из-за любви. Не означало, что все мои проблемы исчезли. Но теперь в каждом дне происходило что-то ещё.

И я могла хотя бы ненадолго переключиться. Мне не нужно было убеждать кого-то прийти.

Люди уже были рядом. Наверное, это было одной из причин, почему я так быстро привязалась к больничной компании. Мне нравилось чувствовать себя нужной. Интересной. Весёлой. Человеком, которого слушают. С которым хотят проводить время. Я была не только пациенткой. Я была подругой. Собеседницей. Художницей. Певицей. Игроком в карты. Женщиной с красной помадой. 

И всё-таки была ещё одна правда. Я находилась в психиатрической больнице. Мне давали лекарства. Врачи наблюдали за моим состоянием. Мой день подчинялся распорядку отделения. И хотя я могла чувствовать себя прекрасно, это не означало, что болезнь уже закончилась. Сейчас я думаю, что в первые дни, возможно, ещё находилась в состоянии маниакального возбуждения. Иначе трудно объяснить, откуда у меня было столько энергии. Столько желания общаться. Столько активности. Хотя, конечно, я всегда была человеком общительным и творческим. И не каждую мою улыбку нужно считать симптомом. Мне важно это различать.

Потому что болезнь не создала из ничего мою любовь к людям. Не придумала за меня рисунки.

Не научила меня петь. Не вложила в руки красную помаду. Всё это существовало во мне и раньше. Но, возможно, болезнь делала эти черты громче. Ярче. Интенсивнее. Словно кто-то выкрутил звук на максимум. Я не знаю, насколько окружающим было легко выдерживать мою энергию. Возможно, я говорила слишком много. Слишком громко. Слишком быстро. Возможно, мои песни нравились не всем. Возможно, кто-то просто хотел спокойно посидеть в курилке, а тут появлялась я. Со своим репертуаром.

Но в моей памяти это время осталось удивительно светлым. И я не хочу притворяться, будто оно было исключительно страшным.

Мне кажется, люди иногда ждут от рассказов о психиатрических больницах определенного набора чувств. Страх. Одиночество. Стыд. Беспомощность. Страдание. И всё это действительно может быть частью такого опыта. Я знаю. Я пережила это во время первой госпитализации. Но во второй раз у меня были и другие чувства. Радость. Интерес. Привязанность. Веселье. Желание творить.

Больница не перестала быть больницей только потому, что мне там нравилось.И моя болезнь не стала менее серьезной из-за того, что я пела. Просто человеческий опыт редко укладывается в одну эмоцию. Иногда даже в самых странных обстоятельствах можно найти друзей. Иногда можно смеяться там, где раньше было страшно. Иногда можно почувствовать себя красивой в месте, где совершенно не планировала оказаться.

Я думаю о красной помаде. Почему именно она так прочно осталась в памяти? Наверное, потому что это была маленькая ежедневная церемония. Я могла не выбирать, во сколько принимать лекарства. Не решать, когда закончится госпитализация. Не распоряжаться своим временем так свободно, как дома. Но могла выбрать цвет губ. Красный. Яркий. Заметный. Совершенно не больничный. Мне нравилось, что он выделялся. На фоне стен. На фоне привычной одежды. На фоне всего, что окружало меня. Я словно каждый день напоминала себе: Я здесь. Я всё ещё Маша.

И, наверное, в этом было что-то очень важное. Потому что после первого психоза мне долго приходилось возвращать себе ощущение собственной личности.

Я боялась снова потерять себя. Боялась, что болезнь однажды окончательно заберёт всё, что делает меня мной. А во второй больнице я, наоборот, была настолько собой, что иногда даже не знала, куда девать собственную энергию.

Я пела. Рисовала. Дарила. Смеялась. Писала. Дружила. И каждый день красила губы красной помадой.

Сейчас я понимаю, что это было только начало сорока дней. Что мое состояние еще должно было измениться. Что лечение постепенно повлияет на самочувствие. Что впереди будут другие дни, о которых я пока не рассказала.

Но в самом начале мне действительно было хорошо. И я не хочу отнимать это у той себя. Потому что даже болезнь не превращает каждый прожитый день в сплошную трагедию. Иногда внутри неё остаётся место для смеха. Для дружбы. Для творчества. Для песни, которую кто-то согласился послушать. В первый раз я смотрела на больничные стены и хотела исчезнуть. Во второй — украшала чужие дни своими рисунками.

В первый раз курилка казалась мне местом, наполненным тайными знаками.Во второй я устраивала там концерты.

В первый раз я боялась людей вокруг. Во второй они стали моими друзьями. И, пожалуй, самым неожиданным было то, что я действительно чувствовала себя счастливой.

Не всё время. Не безусловно. Не обязательно так, как чувствует себя здоровый человек. Но счастье присутствовало. И оно было частью моей истории. 

Я не знаю, как выглядела со стороны. Возможно, слишком оживленной. Слишком разговорчивой. Слишком веселой для человека, которого недавно госпитализировали с психозом. Но если бы вы тогда встретили меня в отделении, скорее всего, увидели бы женщину с каштановым каре и красными губами. В руках у неё могли быть рисунки. Или карты. Или дневник. Она могла смеяться с друзьями. Играть в карты на эстонском. Или петь в курилке. И если бы вы спросили её, как ей здесь, она, возможно, ответила бы совершенно искренне:

— Мне нравится.

Я думаю, что именно поэтому эта госпитализация так сильно отличалась от первой.

В первый раз я пыталась выжить в мире, который казался мне враждебным. Во второй — пыталась прожить как можно больше жизни даже внутри больничных стен. Мне ещё предстояло узнать, что энергия не бесконечна. Что лекарства постепенно изменят моё состояние. Что за возбуждением может прийти усталость. Но тогда я об этом не думала. Я жила сегодняшним днём. И, что особенно удивительно после всего случившегося, снова начала замечать, как много в одном дне может быть хорошего. В больнице было зеркало. А у меня — красная помада. И каждое утро я снова становилась той женщиной, которой хотелось быть. Хотя бы на несколько часов. Хотя бы до следующего разговора с врачом. Хотя бы до следующей таблетки. Я проводила по губам красным цветом. Смотрела на своё отражение. Поправляла каштановые волосы. И шла к людям. Потому что где-то в отделении меня ждали друзья. А может быть, просто очередная партия в карты. Или кто-нибудь, кому я ещё не подарила рисунок.

Я приехала в больницу против своей воли.

А потом неожиданно обнаружила, что даже здесь мне есть что любить в жизни.