Обычный визит

Миша сказал, что мне нужно связаться с психиатром. Не дожидаться назначенного приема. Позвонить раньше. Я удивилась. Зачем? Со мной ведь всё было нормально. Ну, почти. Я была влюблена. Несчастна. Полна энергии. Иногда плакала. Иногда смеялась. Почти не спала. Но разве это повод для внепланового визита к врачу? Миша считал, что да.

Он знал меня слишком хорошо. Знал, какой я бываю, когда счастлива. Когда расстроена. Когда злюсь. Когда увлекаюсь чем-нибудь настолько сильно, что готова говорить об этом часами. Знал мою эмоциональность. Мою привычку придумывать новые проекты. Мою способность загораться идеями. И, наверное, именно поэтому его насторожило происходящее. Потому что он видел не просто Машу, которая снова стала энергичной. Он видел Машу, которая почти перестала спать. 

Мне казалось, что он преувеличивает. В конце концов, после первой болезни я столько времени чувствовала себя уставшей. Столько спала. Столько восстанавливалась.

Неужели теперь, когда энергия наконец вернулась, нужно снова искать в этом что-то плохое?

Я хотела жить. Хотела рисовать. Покупать красивые платья. Менять внешность. Строить планы. Влюбляться. Неужели всё это тоже требовало разрешения психиатра? Я могла поспать двадцать минут. Проснуться. И почувствовать себя совершенно отдохнувшей. Это казалось мне невероятным преимуществом. Пока остальные тратили ночи на сон, я получала дополнительные часы жизни. Можно было рисовать. Придумывать принты для футболок. Выбирать украшения. Переписываться. Слушать музыку. Думать. Особенно думать.

Мыслей у меня было столько, что иногда казалось, будто в голове одновременно разговаривают несколько человек.

Не чужих. Все мои.

Просто каждый хотел высказаться немедленно.

Однажды около двух часов дня я написала Мише.

— Ты спишь?

Он ответил, что нет. Я забеспокоилась.

— Тогда иди спать. Тебе нужно отдыхать. Не уставай.

Я совершенно искренне переживала за него. Мне не хотелось, чтобы он переутомлялся. Хотелось, чтобы высыпался. Чтобы берег себя. Чтобы с ним всё было хорошо. При этом сама я почти не спала. И не видела в этом никакого противоречия.

Теперь эта переписка кажется мне одновременно смешной и грустной.

Я могла спать двадцать минут за ночь и считать себя совершенно здоровой.

Но если Миша не спал в два часа дня, это уже требовало немедленного вмешательства.

Человеку нужно отдыхать! Что тут непонятного? Особенно Мише. Моему медведю. Мы уже расстались. И всё-таки я продолжала о нём беспокоиться. Это не было попыткой вернуть отношения. По крайней мере, я не помню, чтобы вкладывала в эти сообщения такой смысл. Мне просто было не всё равно. Он оставался человеком, которого я знала много лет. Человеком, рядом с которым пережила первый психоз. Который видел меня беспомощной. Который помогал мне снова выходить на улицу. Который терпеливо шел рядом, когда двести метров казались огромным расстоянием.Я больше не была его женой в прежнем смысле этого слова. Но перестать заботиться о нём по расписанию у меня не получилось. Иногда я думаю, что чувства вообще очень плохо подчиняются юридическим и бытовым обстоятельствам.

Люди расстаются. Переезжают. Перестают жить вместе. Разделяют вещи. Меняют привычки. А потом один из них вдруг пишет другому посреди дня:

— Иди спать.

Потому что любовь, даже когда меняет форму, не всегда исчезает полностью. Миша беспокоился обо мне. А я — о нём. Только причины для беспокойства у нас были совершенно разные. Он видел, что я веду себя странно. Я видела, что он недостаточно отдыхает. И каждый из нас, кажется, считал собственную тревогу гораздо более обоснованной.

Я продолжала работать. По утрам могла прийти в школу в прекрасном настроении. Каштановое каре. Красивая одежда. Украшения. Улыбка. Мне нравилось выглядеть хорошо. Нравилось заходить в класс. Нравилось разговаривать с учениками. Иногда уроки проходили удивительно легко. Слова находились сами. Мысли двигались быстро. Я могла объяснять, шутить, придумывать задания на ходу.

Чувствовала себя энергичной. Интересной. Живой. И если бы кто-нибудь тогда спросил, как у меня дела, я вполне могла бы ответить:

— Прекрасно!

И в тот момент это было бы правдой. Но к вечеру всё могло измениться. Без предупреждения. Без постепенного ухудшения. Словно кто-то поворачивал невидимый переключатель. Утром я была женщиной, которая собиралась покорить мир.

Вечером — женщиной, которая не понимала, зачем вообще просыпаться в мире, где её не любят.

Я плакала. Много. Иногда мне казалось, что я выплакала уже все, что только можно. Но потом находились новые слёзы. Я думала о мальчике. О его словах. О том, что он не испытывает ко мне чувств. О Мише. О нашем расставании. О том, что ещё совсем недавно у меня была одна жизнь, а теперь другая, и я не понимала, как между ними образовалась такая огромная пропасть. Иногда мне хотелось смеяться. Иногда — петь. Иногда — немедленно что-нибудь нарисовать. Иногда — написать кому-нибудь длинное сообщение. Иногда — просто лечь на пол и рыдать. И всё это могло уместиться в один день.

Однажды я купила вино. Литр. Не бокал к ужину. Не немного, чтобы расслабиться. Литр вина, который я выпила одна. Я сидела на полу своей квартиры. И слушала Валерия Меладзе. Сейчас я вспоминаю эту сцену и не знаю, плакать мне или смеяться.

Маша. Каштановое каре. Новые пирсинги. Татуировки. Красивая квартира, в которой должна была начаться новая жизнь. Литр вина. Пол. И Меладзе.

Если бы кто-нибудь снимал фильм о моем нервном срыве, я бы, наверное, попросила сценариста сделать сцену чуть менее драматичной.

Но сценариста не было.

Была только я. И Валерий Меладзе, который совершенно не подозревал, какую важную роль играет в происходящем.

Я пела. Громко.

С чувством.

С той отчаянной самоотдачей, на которую способны только очень пьяные и очень несчастные люди. А я в тот вечер соответствовала обоим требованиям.

Я слушала песни о любви. О потерях. О том, что невозможно вернуть. И мне казалось, что каждая из них написана специально для меня.

Потом я плакала. Потом снова пела. Потом опять плакала. Я не помню, сколько это продолжалось. Не знаю, в какой момент закончился вечер. Помню только пол. Музыку. Вино. И собственное горе, которое казалось настолько огромным, что в квартире ему было тесно.

Утром я могла чувствовать себя совершенно иначе. Именно это меня теперь поражает. Не сами слёзы. После расставания люди плачут. После отказа любимого человека — тоже. Но мои состояния сменяли друг друга с такой скоростью, что я не успевала понять, какое из них настоящее.

Утром — счастливая. Днём — полная идей. Вечером — уничтоженная горем.

Ночью — снова возбуждённая, неспособная остановить мысли.

А потом двадцать минут сна. И новый день. Я не понимала, что происходит. Точнее, думала, что понимаю.

Я была эмоциональной женщиной, переживающей тяжелый период. Вот и всё. Но постепенно к этим чувствам добавилось кое-что другое.

Я стала бояться собственной квартиры. Сначала это было странное ощущение. Мне казалось, что я не совсем одна. Не в том смысле, что рядом кто-то находится. А в том, что кто-то может знать, что я делаю. Слышать мои разговоры. Наблюдать. Я начала думать, что меня прослушивают. Что в квартире могут быть камеры. Я не знала наверняка, где они находятся. Не могла указать на конкретное устройство. Но сама возможность казалась мне слишком реальной, чтобы ее игнорировать.

Я смотрела на привычные вещи иначе. На стены. На предметы. На пространство вокруг себя. Квартира больше не была просто квартирой. Она могла что-то скрывать. Ещё недавно я радовалась отдельному жилью. Новой самостоятельности. Возможности закрыть дверь и остаться наедине с собой.

Теперь закрытая дверь ничего не гарантировала.

Если меня прослушивают, значит, кто-то может слышать даже тогда, когда я одна. Если установлены камеры, значит, кто-то может видеть. И тогда что вообще означает слово «одна»? 

Я боялась спать. Сон требует доверия. Нужно закрыть глаза. Перестать следить за происходящим. Отпустить мысли. Позволить миру несколько часов существовать без твоего участия. А я больше не была уверена, что это безопасно.

Я лежала и думала о том, что меня могут слушать. Что за мной могут наблюдать. Что, пока я сплю, произойдёт что-нибудь, чего я не замечу.

И даже когда мне удавалось уснуть, сон оставался коротким. Слишком коротким. Сейчас я понимаю, насколько тревожным было сочетание этих вещей.

Почти полное отсутствие сна. Необычайная энергия. Резкие изменения настроения. Путаница во времени. Подозрения о слежке. Но тогда они не складывались для меня в общую картину. Каждое переживание существовало отдельно. Я мало сплю, потому что мне не хочется. Я плачу, потому что несчастна. Я строю планы, потому что творческий человек.Я боюсь камер, потому что вдруг они действительно существуют? И так далее. Для всего находилось объяснение. В какой-то момент я начала путать даты. Сначала не придавала этому значения. Ну перепутала день. С кем не бывает? Потом пропустила работу. Потом ещё раз. Я не могла правильно расположить события во времени. Мне казалось, что один день уже наступил, хотя на самом деле был другой.

Я могла помнить разговоры. Встречи. Собственные мысли. Но не понимала, как всё это соотносится с календарём. 

Я была учительницей. Человеком, который годами жил по расписанию. И вдруг не могла уверенно сказать, какой сегодня день. Но даже это не убедило меня, что нужна помощь. Миша убеждал меня связаться с психиатром раньше назначенного визита. Я не помню всех наших разговоров.

Не помню, какими именно словами он объяснял своё беспокойство.

Но помню главное.

Он считал, что со мной происходит что-то необычное.

А я не соглашалась. Мне казалось несправедливым, что другие люди снова рассматривают меня как больную. Я ведь уже пережила психоз. Уже была в больнице. Уже принимала лекарства. Уже пыталась восстановиться. Неужели теперь любое моё сильное чувство будут объяснять диагнозом?

Влюбилась — болезнь. Не сплю — болезнь. Рисую — болезнь. Покупаю платья — болезнь. Плачу — снова болезнь. А где тогда заканчивается диагноз и начинаюсь я?

Это был вопрос, на который у меня не было ответа. И, пожалуй, до сих пор нет окончательного. Потому что я действительно любила рисовать. Действительно хотела красиво одеваться. Действительно испытывала чувства. И действительно переживала тяжёлый разрыв. Но одновременно я заболевала. И эти две реальности не исключали друг друга. Миша, кажется, понимал, что дело уже не только в моём характере. Он не был врачом. Но он видел меня во время первого психоза.

Знал, как выглядит мое поведение, когда что-то идёт не так.

И теперь снова беспокоился.

Иногда мне больно думать об этом. Мы уже расстались. Я причинила ему много боли. Он имел полное право отдалиться. Не отвечать. Не участвовать. Не брать на себя заботу обо мне. Но он всё равно заметил, что мне нужна помощь. И сказал об этом. Возможно, именно такие вещи труднее всего объяснить после расставания. Любовь может закончиться. Брак может разрушиться. Люди могут причинить друг другу боль. И всё-таки между ними иногда остаётся нечто, что не исчезает вместе с отношениями. Например, способность заметить, что человеку плохо. Даже если сам человек этого не понимает.

В день госпитализации меня везли к психиатру Миша, мама и сестра.

Я ехала не одна. И теперь, вспоминая это, понимаю, что сама эта подробность должна была меня насторожить. Три близких человека сопровождали меня на приём. Но тогда я не видела в этом ничего особенного. Я думала, что еду на обычную консультацию. Поговорю с врачом. Расскажу, как дела. Может быть, обсудим лекарства. Может быть, он задаст несколько вопросов. Потом я вернусь домой. В свою квартиру. К своим рисункам. К платьям.

К телефону. К ожиданию. Я не собиралась ложиться в больницу. У меня не было такого плана. И, насколько я помню, я даже не допускала такой возможности.

В кабинете я разговаривала с врачами. Отвечала на вопросы. Вполне связно. Я знала, кто я. Знала, где нахожусь. Могла рассказать о своей жизни. Объяснить, что происходит. Я не считала себя собакой. Не говорила, что мне тринадцать лет. Не искала ведьм. Не пыталась разгадать тайные сообщения фонарей. По сравнению с первым психозом я казалась себе совершенно нормальной. Меня спрашивали. Я отвечала. Иногда подробно. Иногда, возможно, с раздражением. Но я отвечала. И это укрепляло мою уверенность. Всё в порядке. Вот видите? Я могу разговаривать. Могу рассуждать. Могу объяснять. Зачем вообще было так волноваться? А потом меня спросили, какой сегодня день. Я назвала дату. Уверенно. И ошиблась. Не на несколько часов. Не потому, что забыла посмотреть календарь. Я назвала совсем другой день. Не тот, который был на самом деле. Сейчас эта деталь кажется мне страшнее многих других. Потому что я не сомневалась. Я не сказала:

— Подождите, я запуталась.

Не попросила подсказать. Не призналась, что потеряла счёт времени. Я просто ответила. Так, словно знала. Я могла говорить о своей жизни. О работе. О чувствах. О планах. Могла понимать вопросы. Могла поддерживать разговор. Но не могла правильно назвать сегодняшний день. И в какой-то момент врачи приняли решение. 

Меня госпитализируют. Я не сразу поняла, что происходит. Ведь мы приехали на консультацию. На обычный визит. Никто не собирался оставаться. По крайней мере, я не собиралась. Я приехала поговорить. И вернуться домой. А теперь выяснялось, что домой я не поеду.

Я возмутилась. Сильно. Начала спорить. Ругаться. Материться. Я была зла. Очень зла. Какого чёрта? Почему меня кладут в больницу? Кто вообще решил, что мне это нужно? Я же нормально разговариваю! Отвечаю на вопросы! Я всё понимаю! Да, перепутала дату. Ну и что? Разве люди никогда не ошибаются? Разве за это теперь нужно госпитализировать?

Мне казалось, что со мной поступают несправедливо. Что решение приняли без моего согласия. Что меня не слышат. Что никто не понимает, насколько я в порядке.

Я не знаю, как выглядела тогда со стороны. Наверное, очень возбужденной. Раздраженной. Агрессивной. Но изнутри всё ощущалось иначе. Я защищалась. По крайней мере, мне так казалось. Защищала свое право вернуться домой. Свою самостоятельность. Свою новую жизнь. Свою уверенность в том, что я здорова. Я ведь только начала жить отдельно. Только придумала столько всего. Только изменила внешность. Только почувствовала, что могу быть красивой. Только снова начала рисовать с невероятным увлечением. Только влюбилась. Пусть несчастливо. Пусть болезненно. Но всё это была моя жизнь. И теперь кто-то говорил, что я должна её оставить. Я злилась на врачей. На обстоятельства. Возможно, на всех сразу. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь наконец объяснил, почему мои слова ничего не меняют. Почему я могу отвечать на вопросы, но всё равно считаюсь настолько больной, что должна остаться в стационаре. Почему моё собственное мнение о своём состоянии вдруг оказалось недостаточным.

Теперь я понимаю, что связная речь не означает сохранной способности оценивать свое здоровье.

Можно знать собственное имя. Помнить биографию. Поддерживать разговор. И при этом иметь убеждения, которые не соответствуют действительности. Можно почти не спать и не чувствовать усталости. Можно потерять ориентацию во времени. Можно быть совершенно уверенной, что за тобой следят. И всё равно считать себя здоровой. Но тогда я этого не понимала. В первый раз я оказалась в больнице, когда уже не знала, кто я. Во второй — когда была уверена, что знаю о себе всё.

Это было почти издевательством.

В первом психозе я потеряла собственную личность. Во втором мне казалось, что я наконец обрела её.

Каштановые волосы. Новые украшения. Татуировки. Рисунки. Планы. Любовь. Своя квартира. Я была так уверена в том, чего хочу.

Так уверена, что впереди прекрасная жизнь. И теперь снова оказалась в психиатрической больнице.

Я не знаю, что чувствовали мама, сестра и Миша в тот момент. Не хочу придумывать за них. Может быть, облегчение, что я наконец попала к врачам. Может быть, страх. Может быть, усталость. Может быть, всё одновременно. Я знаю только, что они привезли меня туда. И что я была ужасно зла.

Иногда мне хочется вернуться в тот кабинет.

Не для того, чтобы изменить решение врачей. Теперь я понимаю, почему моё состояние вызывало тревогу. Мне хочется вернуться туда, чтобы посмотреть на себя со стороны. На женщину с каштановым каре. На её украшения. На лицо. На глаза. На то, как она спорит. Как пытается доказать, что здорова. Как злится, когда ей не верят. Я бы хотела сказать ей:

— Маша, послушай. Ты действительно умеешь отвечать на вопросы. Ты действительно можешь рассуждать. Ты действительно любишь рисовать. И твои чувства действительно существуют. Но ты почти не спишь. Ты путаешь дни. Ты боишься камер, которых никто не обнаружил. Ты не можешь остановить мысли. И люди, которые тебя знают, очень беспокоятся. Это не означает, что тебя больше нет. Это означает, что тебе нужна помощь. Не знаю, услышала бы она. Скорее всего, нет. Возможно, послала бы меня куда подальше.

В тот день у неё вообще был богатый словарный запас для подобных ситуаций. Я думаю о том, что болезнь иногда отнимает у человека не только здоровье. Она может отнять возможность согласиться с тем, что он болен. И тогда помощь кажется нападением. Забота — контролем. Беспокойство близких — недоверием.

А решение врачей — наказанием.

Мне потребовалось время, чтобы увидеть произошедшее иначе. Не сразу. Не в тот день. И даже не обязательно в первые дни больницы. Но позже я смогла посмотреть на события по порядку. Миша заметил, что мое поведение изменилось. Посоветовал обратиться к психиатру раньше. Я почти не спала. Моё настроение резко менялось. Я боялась слежки. Путала даты. Пропускала работу. А потом приехала на приём и была уверена, что всё в порядке. Теперь это выглядит как последовательность тревожных признаков. Тогда — как череда совершенно объяснимых событий. Самое страшное, наверное, заключалось именно в этом. Я не видела границы. Не заметила, когда энергия перестала быть просто энергией. Когда влюбленность стала болезненно всепоглощающей. Когда бессонные ночи перестали быть случайностью. Когда страх перед камерами превратился в часть моей реальности. Когда календарь перестал помогать мне понимать время. Я просто продолжала жить. С каждым днём всё быстрее. Всё эмоциональнее. Всё увереннее. Пока однажды три близких человека не отвезли меня к психиатру.Я думала, что это обычный визит. Что поговорю с врачом. Что вернусь домой. Что вечером снова окажусь в своей квартире. Может быть, порисую. Может быть, послушаю музыку. Может быть, проверю телефон. Может быть, он наконец напишет. Но домой я не вернулась. Впереди были сорок дней больницы. Сорок дней, которых я не планировала. Которые не помещались ни в один из моих прекрасных проектов. Сорок дней, перечеркнувших все ближайшие планы. И только позже я поняла, что в тот день врачи увидели не просто женщину, которая перепутала дату и слишком эмоционально переживала несчастную любовь. Они увидели человека, чье состояние уже требовало помощи. Я приехала туда, уверенная, что знаю, что со мной происходит. Уехала из кабинета не домой, а в больничное отделение. И всё ещё считала, что произошла какая-то чудовищная ошибка. В первый раз я не знала, кто я. Во второй — не знала, насколько больна. И почему-то второй вопрос оказался гораздо труднее. Потому что, когда человек не знает собственного имени, окружающим понятно, что ему нужна помощь. А когда он уверенно называет имя, рассказывает о работе, строит планы, спорит и возмущается, болезнь может быть гораздо менее очевидной. Особенно ему самому. Я приехала на обычный визит. И осталась на сорок дней.