Глава 6. Месть

— Последний раз, когда я её видел, — голос Александра дрогнул, но он взял себя в руки, — она собиралась уезжать. Её должен был проводить Герман. Я знаю, что ты сейчас думаешь — на него, на дворецкого. Но он провёл всё то утро со мной. В кабинете. Мы говорили о хозяйственных делах, о предстоящей свадьбе, о меню для гостей… Он не мог. Просто физически не мог.

Я покачал головой. Слишком многое казалось мне странным.

— Может, он подговорил кого-то? — предположил я, понизив голос. — Может, он действовал не один? У него наверняка есть люди в округе, знакомые, родственники, готовые оказать услугу за плату…

— Но зачем ему прятать тело в поместье? — перебил Александр, и в глазах его мелькнуло искреннее недоумение. — Зачем рисковать, укрывая труп в доме, где я живу, где каждый день могу что-то заметить, что-то заподозрить? Это глупо.

— В том месте, о котором ходят легенды, — возразил я, — и которое никто не открывал уже сотню лет? Башня, запертая на ключ, уничтоженный отцом твоего же дворецкого? Он решил сыграть на твоём суеверии, на страхе перед проклятием предков. Кто бы стал искать тело там, куда по преданию нельзя входить? Кто бы осмелился даже подойти к той двери?

Александр задумался. Лицо его исказила болезненная гримаса — я видел, как борются в нём доверие к старому слуге и растущее подозрение.

— Герман служит мне верой и правдой уже много лет, — произнёс он медленно, словно убеждая самого себя. — Я не думаю, что он способен на предательство. Он был рядом, когда меня поразила страшная лихорадка, он поддерживал меня, когда я вступал в наследство, он… он как часть семьи. Почти как родной…

Нашу беседу прервал звук.

Скрип двери. Тихий, едва уловимый — но в напряжённой тишине комнаты он прозвучал как выстрел. Мы оба замерли, повернув головы к двери. В щели между косяком и полотном я увидел силуэт. Тень. Кто-то стоял там, подслушивал, затаив дыхание.

Увидев, что мы заметили его, силуэт рванул прочь. Топот ног по коридору, удаляющийся, панический.

— Это он! — закричал я, вскакивая с кресла. Голос мой прозвучал резко, пронзительно, разрывая тишину дома.

— Кто? — Александр тоже вскочил, но в его глазах ещё читалась растерянность.

— Герман! — вновь крикнул я, бросаясь к двери. — Это Герман! За ним!

Мы выбежали в зал.

Лестница, ведущая на верхние этажи, темнела массивными дубовыми перилами. И там, на третьем этаже, у самых перил, стоял он.

Герман замер, увидев нас. Руки его дрожали, лицо побелело ещё сильнее обычного, на лбу выступила испарина. Он смотрел на нас сверху вниз, и в глазах его плескался ужас неизбежности.

— Мне правда жаль, — выдохнул он. Голос его сорвался, прозвучал хрипло, надломлено. — Я не хотел… не хотел, чтобы вы узнали об этом… не сейчас…

На глазах Германа выступили слёзы. Крупные, тяжёлые, они покатились по щекам, теряясь в седых усах. Он словно извинялся — не передо мной, перед Александром. Словно корил себя за то, что не смог уберечь тайну, не смог донести правду в нужный момент.

— Убийца! — воскликнул Александр.

В этом крике было столько ненависти, столько злости, столько выплеснувшейся наружу боли, что я на миг испугался за рассудок друга. Голос его сорвался на визг, кулаки сжались, он рванулся к лестнице.

— О нет! Нет! — Герман отшатнулся, выставив перед собой дрожащие руки. — Что вы, мой господин! Что вы! Я бы не посмел! Никогда! Это всё она! Она во всём виновата!

Он захлёбывался слезами, слова вырывались из груди с хрипом, с рыданиями.

— Это она! Это её рук дело! Но я не хотел, чтобы вы всё узнали сейчас! — он судорожно вытер слёзы рукавом, но они лились снова, застилая глаза. — Ещё рано! Слишком рано!

— Предатель! — взревел Александр, и в голосе его зазвучало что-то звериное, первобытное. — Я убью тебя!

Он бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через ступени. Я последовал за ним, не отставая ни на шаг.

Мы бежали стремглав. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание вырывалось хриплыми толчками, ноги сами несли меня вверх, за Александром, за этим призраком в чёрном фраке, что метался по коридорам замка.

Мы настигли третий этаж. Герман стоял в самом конце длинного, тонущего в полумраке коридора — у входа в кабинет, тяжёлую дубовую дверь которого я раньше не замечал.

— Стой! — закричал Александр.

Но дворецкий отворил дверь и забежал внутрь, затем захлопнул её перед самым нашим носом. Лязгнул засов, щёлкнул замок.

Мы налетели на дверь, заколотили кулаками, закричали, требуя открыть. Александр пинал её ногами, бил плечом, но массивное дерево даже не дрогнуло. Засов держал крепко.

— Герман! — орал я, задыхаясь. — Открой!

— Выходи, предатель! — вторил Александр, и голос его срывался на хрип. — Выходи, и я, быть может, дарую тебе быструю смерть!

В ответ лишь тишина. Только наше дыхание, тяжёлое, прерывистое, и звук капающей воды где-то внизу.

— Чувствуешь? — спросил я, замирая.

Я принюхался. Воздух… Воздух из-за двери был пропитан чем-то чудовищным. Запах гнили, тошнотворный, удушливый, сладковато-мерзкий. Он просачивался сквозь щели, заполнял коридор, проникал в лёгкие, вызывая рвотные спазмы. Я закашлялся, закрыл нос рукавом, но запах был везде — он въедался в одежду, в волосы, в кожу.

— Не чувствую, — ответил Александр, даже не поморщившись.

Голос его был твёрд, как камень. Он стоял у двери, вцепившись пальцами в косяк, и взгляд его горел такой холодной, сосредоточенной яростью, что, казалось, он мог прожечь эту проклятую дверь насквозь.

— Я чувствую лишь одно, — произнёс он медленно, тщательно выговаривая каждое слово. — Желание. Желание убить его. Своими руками. Медленно. Так, чтобы он успел осознать, что сделал. Чтобы каждая секунда его последних мгновений была наполнена той болью, что терзает меня с того самого дня, как пропала Мари.

Он перевёл взгляд на меня, и я содрогнулся. В глазах его не было ничего человеческого — только жажда. Холодная, неумолимая, как сама смерть. Вдруг, без всякой видимой причины, без звука отодвигаемого засова, без скрежета ключа в замке — дверь распахнулась сама.

Медленно, плавно, словно за ней стоял невидимый слуга, приглашающий нас войти. Петли не скрипнули — они издали протяжный, жалобный стон, похожий на вздох умирающего.

Мы вбежали внутрь.

И вонь ударила в лицо с такой силой, что я пошатнулся. Если в коридоре это был лишь слабый отголосок, здесь запах царил полновластно — он заполнял каждую частицу воздуха, пропитывал стены, мебель, сам камень, из которого был сложен этот проклятый дом. Запах разложения, гниения, смерти — концентрированный, удушливый, сладковато-тошнотворный, от которого желудок выворачивало наизнанку, а лёгкие отказывались дышать.

Меня вывернуло. Прямо на пороге, не в силах сдержать рвотный позыв. Я упал на колени, закрывая нос рукавом, но запах проникал сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь саму душу. Глаза защипало, из них потекли слёзы — не от горя, от химического раздражения, от невыносимости этого смрада.

— Что это? — донёсся до меня голос Александра.

Я поднял голову, вытирая слёзы, застилавшие взгляд. Сквозь мутную пелену я увидел, что Александр стоит посреди комнаты, в полном ступоре. Он не зажимал нос, не морщился, не кашлял — он просто стоял, глядя перед собой, и на лице его застыло выражение абсолютного, запредельного ужаса.

Он видел то, чего пока не видел я. Я с трудом поднялся на ноги, вытирая слёзы, застилавшие глаза. Несколько раз моргнул, прогоняя пелену, и наконец увидел. Увидел то, что поставило его в ступор. Увидел то, от чего мой собственный разум помутился окончательно.

За массивным дубовым столом, в высоком резном кресле с гербом Вальденштейнов на спинке, сидел Барон Александр фон Вальденштейн. Тот самый Александр, что стоял сейчас рядом со мной, — и одновременно другой. Мёртвый. Окоченевший. С остекленевшими, открытыми глазами, устремлёнными в пустоту. Кожа его приобрела землисто-серый оттенок, губы посинели и запеклись, на щеках — тёмные пятна разложения. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, словно заснул за работой.

Рядом с ним, на стуле справа, сидел Герман. Дворецкий. Тоже мёртвый — и уже давно. Голова его была запрокинута, рот приоткрыт, из уголка губ тянулась тёмная, засохшая струйка. Форменный фрак, всегда такой опрятный, был измят и запачкан, а на груди, поверх вышитой горгульи, темнело огромное пятно.

А позади, в углу комнаты, за маленьким столиком, сидели трое детей. Мальчик и две девочки. Самому младшему, мальчику, было лет семь. Они сидели чинно, сложив руки на коленях, одетые в лучшие воскресные наряды — но наряды эти были измазаны грязью, порваны, истлели местами. Глаза их, широко открытые, смотрели в никуда, и в этих глазах уже копошились черви.

А у ног Александра, на полу, раскинув руки, лежала женщина. Взрослая, красивая, в розовом платье — но это платье уже нельзя было назвать розовым. Оно почернело от разложения, прилипло к телу, и по нему ползали всё те же мерзкие, слепые твари, пожирающие плоть. Жена Германа. Мать его детей. Вся семья. Вся, до единого человека.

Они были мертвы. Мертвы уже давно — судя по состоянию тел, недели, а то и месяцы. Они разлагались прямо здесь, в этом кабинете, источая тот самый невыносимый смрад, от которого меня выворачивало наизнанку. И среди них, живой, стоял Александр. И смотрел на самого себя, мёртвого, сидящего в кресле.

— Так вот что она сделала… — прошептал он.

Голос его был тих, пуст, лишён всяких эмоций. Слишком много ужаса обрушилось на него разом, и душа его, кажется, просто отключилась, спряталась в самый дальний уголок сознания, чтобы не сойти с ума окончательно.

— Но почему? — выдохнул он, и в этом слове было столько боли, столько отчаяния, столько детского, непонимающего вопроса, обращённого к небесам.

Он упал на колени.

Прямо там, на каменный пол, среди разбросанных бумаг, среди пыли и грязи, среди запаха смерти, он опустился и застыл, глядя на свои мёртвые руки, на своё мёртвое лицо.

По его бледному лицу потекла слеза.

Одна-единственная. Медленная, тяжёлая, она скатилась по щеке, упала на каменный пол и исчезла, впиталась в пыль, смешалась с тленом.

Я не понимал, что происходит.

Голова моя закружилась. Стены кабинета поплыли перед глазами, завращались, смешиваясь в одну серую, тошнотворную массу. Мертвецы, сидящие за столом, мертвецы в углу, мертвец на полу, живой мертвец на коленях — всё слилось в один кошмар, в одну безумную картину, которую отказывался принимать мой рассудок.

И вдруг я увидел свет.

Он исходил из окна — яркий, белый, ослепительный. Свет заливал комнату, выжигая тени, растворяя мертвецов в своей ослепительной белизне. Ноги мои подкосились, тело обмякло, и я начал падать — медленно, словно сквозь толщу воды, словно в бесконечный, чёрный колодец.

Но прежде чем тьма сомкнулась надо мной, я поднял глаза к окну.

Чудовищный каменный силуэт на фоне сияющего неба. Крылья распахнуты, когтистая лапа прижимает к груди тело в белом платье. Мари. Её золотистые волосы свисают вниз, струятся на ветру, свадебное платье развевается, словно она жива, словно она летит. И в конце она помахала мне рукой. Тьма поглотила мой разум.