АСКЕЛЬ 2

Городок просыпался не сразу.

Сначала оживали крыши. По тёмной черепице скользил утренний свет, задерживался на трубах, на резных деревянных выступах, на старых каменных стенах, где между трещинами уже давно пустили корни трава и мелкие цветы. Потом одна за другой открывались ставни, скрипели двери, звякали вывески над лавками, и узкая мощёная улица постепенно наполнялась шагами, голосами и запахами начинающегося дня.

Аскель и Саймон шли рядом, не торопясь.

Под ногами неровно блестела брусчатка. Между камнями темнела влага после ночи, а в мелких лужицах отражались куски голубого неба, нависающие дома и цветочные корзины на балконах. Слева тянулись лавки: цветочная, булочная, маленькая травница с пучками сушёных растений у двери. Справа пахло яблоками, луком, копчёным мясом и свежим хлебом. Торговка поправляла тканевый навес, а рядом мальчишка расставлял корзины так старательно, будто от этого зависела судьба всего рынка.

Городок был старым, тесным и живым.

Дома стояли близко друг к другу, почти касаясь верхними этажами. Деревянные балки потемнели от времени, каменные стены хранили следы дождей и зим, а вывески на цепях тихо покачивались над дверями. Где-то висела табличка с нарисованным цветком, дальше — с хлебом, ещё дальше — с птицей над названием постоялого двора. Над улицей тянулись верёвки с бельём, свисали зелёные ветви, а из открытых окон доносились обрывки разговоров, смех и стук посуды.

Саймон то и дело отвлекался.

Он оглядывался на витрины, на пироги за стеклом, на связки чеснока у лавки, на кошку, лениво устроившуюся на подоконнике. Его внимание перескакивало с одного на другое так быстро, что Аскель несколько раз был вынужден чуть замедляться, чтобы друг не отстал окончательно.

Аскель же смотрел иначе.

Он шёл с привычной собранностью, будто даже обычная прогулка по городку могла в любой момент превратиться во что-то важное. Новые голубые молнии на скулах ещё отзывались лёгкой болью, особенно когда он хмурился или поворачивал голову, но вместе с болью под кожей жила странная бодрость. Ему казалось, что воздух стал острее, звуки — яснее, а собственное тело — чуть ближе к той силе, которую он искал.

Мимо прошёл старик с корзиной инструментов, буркнул приветствие и скрылся в дверях мастерской. Из булочной вынесли первый противень, и запах горячего теста сразу перебил всё остальное. У колодца две женщины спорили о цене на шерсть. Перед лавкой травницы девушка перебирала пучки сухих цветов, а хозяйка объясняла ей, какие годятся для сна, а какие лучше не класть рядом с огнём.

Жизнь здесь казалась простой.

Но не пустой.

В каждом движении было дело: кто-то мёл порог, кто-то кормил кур у задней двери, кто-то тащил мешок муки, кто-то ругался с подмастерьем, забывшим закрыть бочку с соленьями. Городок не стремился казаться великим. Он просто существовал — тесный, шумный, пахнущий хлебом, камнем, травами и человеческими заботами.

Аскель поправил ворот и бросил взгляд на Саймона.

Тот снова остановился — теперь уже у витрины, где на деревянной подставке лежали маленькие сладкие булочки с мёдом.

Аскель вздохнул.

День только начался, а он уже понимал: быстро они никуда не дойдут.

— Может, зайдём?..

— Нет, — ответил Аскель, даже не дослушав.

Саймон обернулся к нему с таким видом, будто услышал не отказ, а личное предательство.

— Но я ещё не сказал куда.

— В булочную.

— Может, я хотел сказать в травную лавку.

— Ты хотел в булочную.

Саймон посмотрел на медовые булочки и виновато улыбнулся.

— Ну… в основном да.

— Мы здесь за материалами.

— Для чего?

Аскель остановился и медленно повернул к нему голову.

— Балда. Для моего костюма.

— А! — Саймон хлопнул себя по лбу. — Я уже и забыл.

— Да сколько мы сюда ехали?

— Для меня долго.

— Мы приехали сегодня утром.

— Вот именно. Целое утро.

Аскель прикрыл глаза на одно мгновение, как человек, который мысленно просит у высших сил терпения. Потом полез во внутренний карман.

— Вот. Смотри.

Саймон снова успел отвлечься.

На этот раз его внимание захватила вывеска над лавкой травника: криво вырезанный деревянный лист, покачивавшийся на цепях над дверью. Потом — табличка с нарисованным петухом у постоялого двора. Потом — окно булочной, за которым медовые булочки блестели так, будто их только что вынули из печи.

Аскель остановился посреди улицы и терпеливо посмотрел на него.

— Саймон.

Тот обернулся не сразу.

— А?

Аскель молча вытянул из внутреннего кармана свёрток бумаги, перевязанный тонкой тёмной лентой. Развязал её одним движением, развернул лист и поднял перед другом так, чтобы тот наконец перестал смотреть на чужие вывески.

— Смотри сюда.

Саймон моргнул, подошёл ближе и наклонился над рисунком.

На бумаге был изображён мужской костюм — странный, изящный и немного насмешливый. Фигура стояла уверенно, с приподнятым подбородком и рукой на поясе, словно не просто показывала наряд, а заранее принимала восторг зрителей как должное.

Костюм был разделён на две разные половины.

Одна сторона походила на строгий длинный камзол: ровная линия плеча, узкий рукав, вытянутый силуэт, аккуратные складки, почти придворная сдержанность. В ней было что-то холодное и благородное, будто этот человек мог войти в зал, поклониться королю и не потерять ни капли достоинства.

Другая сторона была совсем иной.

Ткань там шла ромбами — светлыми и тёмными, чередующимися в узоре шута или арлекина. Один рукав, одна штанина и часть груди превращались в игру геометрии, в дерзкий вызов симметрии и приличию. Эта половина будто смеялась над первой: над её серьёзностью, прямыми линиями, попыткой казаться важной.

Внизу рисунок заканчивался мягкими башмаками с загнутыми носами. Они окончательно разрушали всякую строгость образа, добавляя ему театральности, лёгкости и почти детской наглости. Казалось, обладатель такого костюма мог одинаково убедительно танцевать на празднике, дразнить знать и в нужный момент сказать слишком умную фразу так, будто это была обычная шутка.

Аскель провёл пальцем вдоль ромбовидной части, не касаясь бумаги.

— Прикольно.

Саймон посмотрел на рисунок внимательнее.

— А почему башмаки такие странные?

Аскель медленно поднял на него взгляд.

— Потому что это такой костюм, Саймон.

— Ну ладно.

— Тебя смутили башмаки, но не половина шута?

— Половина шута выглядит понятно. А башмаки выглядят так, будто их носит человек, который постоянно падает.

— Возможно, в этом и смысл.

Саймон почесал затылок.

— Чтобы падать красиво?

Аскель вздохнул, но уголок его губ всё же дрогнул.

Лист тихо шевельнулся от ветра, и нарисованная фигура будто на мгновение ожила: вытянулась, повернула голову и приготовилась выйти из бумаги прямо на шумную городскую улицу.

— Может, всё-таки? — снова начал Саймон.

— Нет.

— Но ты даже не дослушал.

— Выпить хочешь?

— Да!

— Я не хочу.

— Ну тогда просто сиди со мной, а я пью.

Аскель свернул рисунок обратно.

— Это выглядит как ловушка.

— Ты что? — заметно наигранно возмутился Саймон. — Я из высших побуждений.

— Так эль ещё никто не называл.

— Лекарство для души.

— Для твоей, но не для моей.

— Твоя душа просто ещё не пробовала правильный эль.

— Моя душа не хочет знакомиться с твоими методами лечения.

Центральная улица открылась перед ними неожиданно.

Узкий торговый проход, где ещё недавно пахло хлебом, травами и мокрым камнем, вывел Аскеля и Саймона на широкую площадь, выложенную неровной серой брусчаткой. Здесь городок уже не казался таким уютным. Дома расступались, вывески висели выше, окна смотрели строже, а между стенами гулял шум — густой, тревожный, собранный из множества голосов.

У сцены стояла толпа.

Люди заполнили почти всю площадь: торговцы в рабочих фартуках, ремесленники с закатанными рукавами, женщины с корзинами, старики, ученики, несколько стражников у краёв. Кто-то пришёл из любопытства, кто-то — от страха пропустить важное, кто-то просто задержался по дороге и теперь уже не решался уйти. Лица были разные, но во многих держалось одно и то же выражение — настороженность.

Аскель замедлил шаг.

Саймон, который ещё мгновение назад вертел головой в поисках очередной интересной вывески, тоже притих.

Перед толпой возвышалась деревянная сцена, наскоро сколоченная из тёмных досок. По углам её стояли шесты, а с них свисали чёрно-красные знамёна. Тяжёлые полотнища слабо шевелились на ветру, будто над площадью висели не флаги, а предупреждения. Красный цвет на них казался слишком густым, почти кровавым; чёрный — слишком глубоким, словно впитывал в себя дневной свет.

На сцене стояли несколько человек.

Один говорил громко, широко разводя руками, будто хотел обнять сразу всю площадь и заставить каждого слушать только его. Второй стоял чуть позади, молчаливый, с лицом каменным и скучающим. Третий держал в руках свёрнутый лист и время от времени разворачивал его, выкрикивая отдельные слова, которые тут же подхватывали люди у края сцены.

Голос главного говорившего перекрывал шум толпы.

Он говорил о свободе.

О старых господах.

О праве каждого человека брать то, что он способен удержать.

Эти слова летели над площадью уверенно и жарко, но в них не было настоящего тепла. Только нажим, злость и сладкая приманка для тех, кто устал жить внизу и мечтал хотя бы раз почувствовать себя сильным.

Аскель почувствовал, как внутри у него что-то холодеет.

Не от страха.

От узнавания.

Саймон наклонился ближе к нему и почти шёпотом спросил:

— Это что, праздник?

Аскель не ответил сразу.

Он смотрел на чёрно-красные знамёна, на людей у сцены, на лица в толпе — одни испуганные, другие слишком воодушевлённые, третьи жадные до чужих обещаний. И вдруг шумный, цветочный, хлебный городок показался ему не мирным местом, а сухой травой, над которой кто-то уже занёс искру.

— Конечно, — сказал он тихо. — Праздник смерти.

На сцене снова поднялся крик.

Толпа ответила глухим ропотом.

Аскель машинально свернул рисунок костюма и спрятал его обратно. Бумага с образом шута, праздника и игры исчезла под плащом — слишком неуместная теперь, среди этих знамён, речей и чужой злой свободы.

— Зазывают идиотов для своей войны, — сказал он. — Думают и Гаратур втянуть в это.

Саймон покосился на него.

— А ты великий геополитик?

— Мать активно выступает за то, чтобы маги единым кулаком перебили всех анархистов.

— Но это сотни тысяч людей…

— Больше, — сухо сказал Аскель. — Но это уже не люди. Они прибегли к звериным законам, а значит, сами выбрали быть зверями.

Саймон нахмурился. Ему явно не понравились эти слова, но возразить он не успел.

Со сцены донёсся новый крик:

— Мы несём природный порядок! Мы несём мир таким, каким он родился!

Аскель криво усмехнулся.

— Какие идиоты… И ведь кто-то этому верит.

Главный говорящий вдруг замолчал.

Его взгляд прошёлся по толпе, зацепился за Аскеля и Саймона. На лице мужчины появилась довольная, почти хищная улыбка человека, который только что нашёл удобную цель.

— А вот и они! — выкрикнул он, указывая прямо на них. — Маги! Главные поработители этого мира!

Толпа зашевелилась.

Кто-то обернулся. Кто-то отступил. Кто-то, наоборот, вытянул шею, желая лучше рассмотреть.

Аскель медленно поднял брови.

— Чего?

— Веками они правили миром, подавляя нашу свободу! — продолжал говорящий, всё громче распаляясь. — А свобода — это воздух. Без неё нам не выжить!

Толпа загудела одобрительно.

Аскель почувствовал, как раздражение, ещё недавно холодное, начинает быстро превращаться в жар.

— Смотри, чтобы тебе было куда пускать воздух, — бросил он.

Говорящий будто только этого и ждал.

Его лицо вспыхнуло торжеством.

— Ах! Вот она, истинная натура магов! Угроза! Презрение! Насилие!

Аскель сделал шаг вперёд.

Саймон сразу схватил его за рукав.

— Аскель…

— Думаете, вы в выгодных условиях? — спросил Аскель, не отрывая взгляда от сцены.

Говорящий широко улыбнулся.

— Вполне.

— Так может, проверите?

— С удовольствием.

Вокруг говорящего было ещё четверо людей. Они стояли вроде бы спокойно, но слишком близко к краям сцены, слишком внимательно наблюдали за толпой, слишком уверенно держали руки у поясов. Не слушатели. Охрана. Или те, кто должен был превратить слово в драку, если слово не сработает.

Аскель резко поднялся на сцену.

Говорящий не успел отступить. Удар лбом пришёлся ему прямо в нос. Раздался глухой хруст, мужчина вскрикнул и рухнул назад, хватаясь за лицо.

Толпа ахнула.

Второй бросился к Аскелю сбоку, но тот уже вытащил клинок и коротким движением пырнул его в ногу. Мужчина осел на доски, выронив нож.

Третий навалился на Саймона.

Саймон, сам не поняв как, ухватил его за плечо и пояс, развернулся и перекинул через себя. Тот тяжело ударился спиной о край сцены и на мгновение потерял дыхание.

Четвёртый достал нож.

Аскель вскинул руки.

На его пальцах вспыхнули тонкие искры. Голубые молнии на скулах будто ожили, коротко блеснули под кожей. В следующий миг электрическая волна ударила мужчину в грудь. Его отбросило назад на сцену; он упал, дёрнулся, и от ткани на его одежде пошёл тонкий дымок.

Пятый замахнулся мечом на Саймона.

Саймон не успел отреагировать.

Аскель развернулся слишком резко, почти яростно, и ударил ладонью по воздуху. Огненная волна вырвалась вперёд, сбивая всех, кто стоял слишком близко. Нескольких отбросило в стороны; у одного вспыхнул рукав, и он, ругаясь, бросился тушить его о доски сцены.

Толпа отхлынула.

Люди испуганно расступились, открывая Аскелю и Саймону путь. Те, кто ещё минуту назад поддакивал речам о звериной свободе, теперь смотрели на настоящую силу — и в их глазах уже не было прежней уверенности.

Аскель подошёл к говорящему, схватил его за ворот и потащил к краю сцены.

Мужчина хрипел, зажимал разбитый нос, пытался вырваться, но Аскель держал крепко.

Он бросил его к самому краю и повернулся к толпе.

Площадь молчала.

Аскель чувствовал на себе десятки взглядов. Испуганных. Возмущённых. Заворожённых. Он понимал, что сейчас каждое слово может стать новым ударом.

И всё равно заговорил.

— Вы говорите о свободе как о рае, — произнёс он громко. — Но хаос, который они несут, будет именно таким.

Он указал на лежащих на сцене людей.

— Сила против слабости. Нож против горла. Право брать всё, что можешь удержать. Вам это красиво описывают, потому что хотят, чтобы вы сами надели на себя ошейник и назвали его свободой.

Кто-то в толпе попытался возразить, но тут же замолчал.

Аскель продолжил:

— Не любите магов? Прекрасно. Но если наступит эпоха, о которой мечтают анархисты, миром будут править именно маги. Самые сильные. Самые жестокие. Самые безжалостные. Я сейчас могу сжечь вас всех. Просто потому, что способен. И если бы я жил по их законам, вы бы уже стояли на коленях или лежали мёртвыми.

Саймон побледнел.

Он смотрел на друга так, будто впервые увидел не только знакомого Аскеля, а что-то более тёмное, опасное и слишком настоящее.

Аскель перевёл дыхание.

— Но я этого не сделаю. Не из милости. Не из слабости. А потому что существует закон. Порядок. Границы. То самое, против чего вы так яростно боретесь, пока оно защищает вас от таких, как я.

Он наклонился над спикером-анархистом.

Тот смотрел на него снизу вверх, уже без прежней самодовольной улыбки.

— Ты ещё поживёшь, — тихо сказал Аскель, но так, что ближайшие всё равно услышали. — Мы с тобой встретимся снова. И тогда ты пожалеешь об этом. А пока уезжай из города и неси своим братьям весть: в этом королевстве вам не место.

Саймон подбежал к нему, схватил за плечо и почти силой отвёл на несколько шагов.

— Что ты сделал?

Аскель ещё несколько мгновений смотрел на толпу.

Потом резко выдохнул.

— Я передумал.

— В каком смысле?

— Пойдём выпьем.

Саймон замер.

Потом его лицо просияло.

— О! Так это же отлично.

Таверна встретила их жаром, шумом и густым запахом еды.

Стоило Аскелю и Саймону переступить порог, как улица с её тревожной площадью, чёрно-красными знамёнами и криками со сцены будто осталась за тяжёлой деревянной дверью. Здесь всё было теснее, ниже и громче. Под потолком темнели закопчённые балки, на стенах висели старые кружки, охотничьи трофеи и выцветшие дорожные плащи, а между столами сновали служанки с подносами, полными кружек, мисок и ломтей хлеба.

В очаге потрескивали дрова.

По залу катился смех, спор, звон кружек, глухой стук костей о столешницу. Кто-то громко рассказывал историю, размахивая ложкой; кто-то уже клевал носом над недопитым элем; в углу трое дорожных торговцев склонились над картой и спорили о цене проезда через перевал. Таверна была набита почти до отказа, но в этой тесноте чувствовалось странное облегчение: люди здесь не слушали речей со сцены, не смотрели на знамёна, не повторяли чужих лозунгов. Они ели, пили, ругались, смеялись и хотя бы на время делали вид, что мир снаружи не трещит по швам.

Саймон сразу просиял.

Он оглядел зал с таким искренним довольством, будто вошёл не в шумную таверну, а в обещанный рай для уставшего человека. Его взгляд успел остановиться на запечённой птице за соседним столом, на пироге у стойки, на бочке эля, на медовых орехах в миске и на служанке, несущей сразу четыре кружки.

— Здесь хорошо, — выдохнул он почти с благоговением.

Аскель ничего не ответил.

Он шёл рядом, но внутри всё ещё оставался на площади.

Перед глазами стояли чёрно-красные полотнища. Толпа. Лица людей, в которых страх уже начинал смешиваться с воодушевлением. Слова о свободе, звучавшие слишком сладко и слишком ядовито. Он чувствовал, как гнев сидит под рёбрами тяжёлым горячим комком, как тянет пальцы сжаться в кулак, как голубые молнии на скулах едва заметно ноют, будто отзываются на его раздражение.

Он не хотел сорваться.

Не здесь.

Не сейчас.

Аскель нашёл глазами свободный стол у стены — небольшой, тёмный, с исцарапанной столешницей и лавками по обе стороны. Достаточно далеко от двери, но так, чтобы видеть зал. Он кивнул туда, и Саймон с готовностью пошёл следом, по пути едва не столкнувшись с человеком, несущим две миски похлёбки.

Они сели.

Саймон устроился удобно, словно собирался провести здесь весь остаток дня. Аскель опустился напротив, медленно снял перчатки и положил их рядом. Его движения были спокойными, почти аккуратными, но в этой аккуратности чувствовалось усилие. Он держал себя в руках так крепко, будто боялся, что стоит ослабить хватку — и злость вырвется наружу.

К их столу подошла служанка.

Аскель заказал эль прежде, чем Саймон успел открыть рот.

Ему хотелось, чтобы горечь напитка ударила в язык, в горло, в голову. Не опьянила — нет. Просто приглушила. Остудила. Убавила ту агрессию, которая после площади всё ещё ходила по крови, как огонь под тонким слоем пепла.

Саймон, напротив, выглядел довольным до невозможности.

Он уже рассматривал соседние тарелки, выбирая, что бы заказать, и, кажется, окончательно забыл о сцене, толпе и знаменах. Или делал вид, что забыл. С ним это всегда было трудно понять.

Когда перед ними поставили две кружки, Аскель взял свою сразу.

Дерево стола было липким от старого эля. Кружка — тяжёлой, холодной и мокрой снаружи. Он сделал большой глоток. Напиток оказался терпким, грубым, с хлебной горечью и кислым послевкусием. Не лучший эль в его жизни.

Но сейчас подходящий.

Аскель поставил кружку на стол и наконец посмотрел на Саймона.

Шум таверны окружал их плотной стеной, пряча разговор от чужих ушей. За окнами ещё жил городок, над площадью наверняка всё ещё кричали люди, а чёрно-красные знамёна лениво шевелились на ветру.

— Чего ты так вспылил на тех парней? — спросил Саймон. — Ну несут чушь, так пусть и несут.

Аскель провёл пальцем по влажному краю кружки.

— Простой люд охотно верит в любую чушь.

— Но что они тебе сделали?

— Я уже говорил. Моя мать активно борется с ними.

— Как именно?

— Продвигает идею борьбы с анархизмом в совете Братства. Сама устраивает вылазки со своими сторонниками. Но их лидера они найти не могут. Его все знают — и при этом никто не может найти.

Саймон нахмурился.

— И ты думаешь, эта драка поможет ей в этом?

— Нет.

— Тогда зачем?

Аскель отпил ещё эля.

— Наплыв эмоций. За который мне не стыдно.

— Совсем?

Он помолчал.

— Стыдно только, что не добил. Но тогда я был бы с ними на одном уровне.

Саймон долго смотрел на него, уже без прежней улыбки.

— Я не думал, что ты способен на жестокость.

Аскель поднял взгляд.

— Я на многое способен. Ты просто многого обо мне не знаешь.

— Какое тебе дело до всего этого? Это же глобальная политика. Она не отражается на нас.

Аскель тихо усмехнулся.

— Так только кажется.

Он наклонился чуть ближе, чтобы его голос не потерялся в таверненном шуме.

— Анархизм — это в первую очередь культура, а потом уже политика. Идея хаоса внедряется в самые низкие ряды общества и заставляет их гнить. Сначала люди начинают считать зависть справедливостью. Потом насилие — свободой. Потом чужую слабость — приглашением. Когда вся основа прогниёт, всё мироздание рухнет.

Саймон помолчал.

— Слишком сложно. Я не понимаю.

— Не всем дано это понимать.

— Приятно слышать.

Аскель устало посмотрел на него.

— Я не об этом. Пока мы миримся со своим непониманием, тьма только расширяется.

Саймон покрутил кружку в руках, но пить не стал.

— А если ты ошибаешься?

Аскель не ответил сразу.

За соседним столом кто-то громко рассмеялся. У стойки служанка отругала подвыпившего мужика за то, что он пытался расплатиться пуговицей. В очаге треснуло полено, и на миг по стенам пробежала рыжая вспышка.

— Тогда я просто слишком злой юноша с новыми татуировками, — наконец сказал Аскель.

Саймон осторожно улыбнулся.

— Звучит правдоподобно.

Аскель посмотрел на него холодно.

Саймон поспешно поднял кружку.

— Но не полностью. Только частично.

Аскель снова сделал глоток.

Эль не убавлял гнев.

Но хотя бы давал ему форму.

И в этом шумном, тесном, тёплом месте Аскель впервые за день позволил себе не действовать, не спорить, не бить первым.

Просто сидеть.

Слушать чужой смех.

И думать о том, как легко маленький мирный городок может стать началом большой войны.