ЭММА 2

Утро входило в храм медленно.

Свет ложился на каменные колонны тонкими бледными полосами, скользил по высоким аркам, по холодному полу и рядам тёмных скамей. В глубине зала висело огромное синее знамя с золотыми знаками луны и звёзд; оно почти не двигалось, но среди неподвижного камня казалось живым, словно само дышало вместе с тишиной храма.

Эмма сидела среди других посетителей.

После долгой дороги всё тело ныло от усталости. Плечи тянуло вниз, веки становились тяжёлыми, а руки, сложенные на коленях, казались чужими. Ей хотелось закрыть глаза хотя бы на минуту, спрятаться в темноте сна, но голос священника удерживал её здесь, в настоящем.

— Да будет с нами свет и доброта, — говорил он, — но не будем забывать и о тьме, и о тишине. Только приняв все свои стороны, человек обретает истинный покой. Только тогда душа способна подняться над мирской болью и увидеть путь дальше.

Он стоял далеко впереди, у алтаря.

Молодой, светловолосый, в тёмно-синем облачении с тонкими золотыми линиями, он казался частью этого места: строгого, высокого, наполненного холодным утренним светом. Лицо его было спокойным, почти неподвижным, но в голосе звучала мягкая сила — не приказ, не требование, а уверенность человека, который давно выбрал собственный путь.

— Будем честны. Святость — это иллюзия. Нет святых людей. Но когда вы говорите правду о своих грехах, вы уже становитесь выше себя прежних. Правда не очищает мгновенно, но она окрыляет.

Люди вокруг слушали молча.

Кто-то склонил голову. Кто-то держал руки сложенными. Кто-то смотрел прямо на священника, будто боялся пропустить хотя бы одно слово. Даже дыхание в храме казалось тише обычного.

Эмма тоже слушала.

Сначала — просто чтобы не уснуть. Потом — потому что в этих словах было что-то, что осторожно касалось её усталости. Не прогоняло её, не обещало лёгкого пути, но будто признавало: дорога действительно была длинной. И ноша, которую она несла, тоже была настоящей.

— Раскройте крылья свои, — продолжал священник. — Этот мир ещё способен родиться заново. За горизонтом всегда есть не только конец пути, но и его продолжение.

Эмма подняла взгляд.

Своды уходили высоко вверх, теряясь в полумраке. Каменные узоры, золотые линии, холодный блеск пола — всё казалось слишком величественным для человека, который пришёл сюда с пылью дороги на одежде и тяжестью в сердце.

Но голос священника звучал ровно.

— Отпустите прошлое. Смотрите в будущее. И не забывайте жить в настоящем, каким бы трудным оно ни было.

Эмма медленно выдохнула.

Её усталость никуда не исчезла. Боль в ногах осталась. Сонливость тоже. Но внутри стало немного тише, будто храм принял её не как чужую путницу, а как ещё одного человека, которому нужно было хоть где-то остановиться.

— Ваше прошлое не должно вершить ваше будущее, — сказал священник. — Пусть то, что было раньше, остаётся раньше. Оно не исчезнет. Оно не станет иным. Но оно не обязано тянуть вас на дно. Только отпустив травмы прошлого, человек может взлететь.

И тогда Эмма стала слушать внимательнее.

Не только слова.

Паузы между ними тоже.

Когда служба закончилась, люди начали расходиться. По каменному полу зашуршали шаги, скамьи тихо скрипели, кто-то шептал короткие молитвы уже на ходу. Двери храма открывались и закрывались, впуская внутрь холодный дневной свет.

Эмма осталась сидеть.

Она слишком устала после дороги, чтобы сразу подняться. Ей казалось, стоит встать — и ноги просто откажутся идти дальше.

— Миледи.

Она подняла глаза.

Над ней стоял священник.

— Да?

— Я видел, что мои слова о ноше прошлого вас зацепили.

Эмма чуть прищурилась.

— Вы интересно толкуете священное писание. Я такого раньше не встречала.

Он улыбнулся.

— Давай перейдём на “ты”. Мы все равны, и никто не может быть выше другого. Я Адриан. А ты?

— Эмма.

— Приятно познакомиться, Эмма.

— Ты ведь давал обет безбрачия?

— Давал.

— Неужели ты готов отказаться от всего семейного ради службы?

Адриан немного помолчал, но улыбка не исчезла с его лица.

— Моя вольная жизнь началась давно. С годами я понял, что моё место здесь. Да, я молод, но вижу себя именно рядом с этими людьми. Я хочу помогать им.

— А как же семья? Дети?

Он сел рядом, не слишком близко, но и не так далеко, будто боялся её.

— Думаю, пара моих детишек где-нибудь по миру всё-таки бегает, — сказал он с неожиданной лёгкостью. — Так что моя кровь, возможно, уже продолжилась.

Эмма посмотрела на него с недоверием.

— Странный ты священник.

— А ты странная путница.

— Справедливо.

— Что тебя беспокоит, Эмма?

Она отвела взгляд к алтарю.

— Прошлое. Будь оно проклято.

Адриан покачал головой.

— Не стоит бросать проклятия на прошлое. Оно сформировало тебя нынешнюю.

— Но я была бы вольна быть другой.

— Вольность — прекрасная вещь. Но она лишь открывает возможность измениться. Само изменение требует внутреннего осознания. Иногда — очень болезненного.

— Конечно, — сухо сказала Эмма. — Ведь так легко изменить собственное подсознание.

— Легко, если поверить, что это возможно. Здесь многое держится на самовнушении.

Он поднялся и протянул ей руку.

Эмма посмотрела на эту ладонь, потом вложила в неё свою без особых сомнений. В Адриане не было того взгляда, от которого хотелось бы отдёрнуть пальцы. Он не пытался привлекать её внимание как мужчина. Сейчас он был просто человеком, который предлагал помочь подняться.

— Хочешь показать мне свет веры? — спросила она.

— Что? Нет, конечно. Религия — вещь исключительно добровольная.

— Эти люди все добровольцы?

Адриан посмотрел на опустевшие скамьи.

— Они просто не особенно задумываются, зачем приходят сюда. Идут в храм, потому что ходили их отцы, деды, прадеды. Но многие не понимают значения этих походов. Мужчина, который сидел впереди, ушёл первым. Скорее всего, сейчас он уже пьёт в таверне, хотя пьянство писаниями осуждается.

— Ты говоришь о своих прихожанах слишком честно.

— Честность полезна даже в храме.

Эмма и Адриан вышли через высокие резные двери, и дневной свет сразу обнял их холодной белизной.

Снаружи храм казался ещё величественнее, чем внутри. Он поднимался к небу из светлого камня — тонкий, высокий, почти невесомый, будто был построен не руками людей, а вытянут из облаков молитвой. Стрельчатые окна, острые арки, резные колонны и узкие башни тянулись вверх, превращая всё здание в застывшее стремление к небесам.

— Красивый, правда?

— Ага.

— Но во всём нужно искать смысл.

На трёх шпилях сияли золотые знаки.

Они были похожи на сложные небесные круги: дуги, звёзды, тонкие лучи, полумесяцы и подвески, поймавшие солнечный свет. Золото горело на фоне белого камня мягко, но властно, словно эти символы не украшали храм, а удерживали над ним невидимую защиту.

— Наша религия не прославляет одного бога, свет или тьму, — сказал Адриан. — Мы прославляем равновесие. Она основана на реализме. Мы не украшаем реальность, не притворяемся, что в мире нет боли. Мы признаём её — и всё равно стремимся к невозможному будущему.

Эмма на мгновение задержала взгляд на центральной башне.

В её лице не было привычной насмешливой лёгкости. Она смотрела вверх серьёзно, почти настороженно, будто пыталась понять, что именно чувствует рядом с этим местом: покой, тревогу или странное желание замолчать.

— Я не религиовед, — сказала она. — Обсуждать это со мной будет проблематично.

— Возможно. Но религия — это не только конфессиональное искусство. Это ещё и искусство исцеления души. Как бы по-детски это ни звучало.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Каким было твоё детство, Эмма?

Она не сразу ответила.

— Я росла в любящей, религиозной семье. Родители не были бедны и на меня ничего не жалели. Они любили меня. А я любила их. Безгранично. Настолько, что не могла представить своей жизни без них.

Адриан стоял рядом спокойно.

Его священническая одежда едва шевелилась от ветра, а взгляд был обращён не к шпилям, а к Эмме. Он словно ждал, пока она сама решит, готова ли идти дальше.

— А когда я их потеряла, — продолжила она, — то обрела единственный смысл в жизни: месть. За свою семью. За потерю единственного, что имело для меня ценность.

— А что сейчас имеет для тебя ценность?

— Ничего.

Адриан не стал спорить сразу.

Потом он повёл её к правой молитвенной башне.

Они поднялись по узкой винтовой лестнице. Камень под ногами был прохладным, стены пахли пылью, свечным воском и старым дождём. С каждым шагом звуки двора становились тише, а воздух — светлее, прозрачнее, будто сама высота постепенно очищала его от земной тяжести.

— Не имея ничего важного в жизни, человек перестаёт жить по-настоящему, — сказал Адриан. — Все мы живём ради чего-то. Если “ради чего-то” исчезает, остаётся только движение. Но движение — ещё не жизнь.

— И что с того?

Наверху лестница вывела их в открытую галерею.

Тонкие каменные колонны окружали площадку, поднимаясь к резным аркам, сквозь которые виднелось огромное небо. Солнце ложилось на мраморный пол золотыми пятнами, скользило по узорам, по стенам, по краям колонн. Ветер свободно проходил между арками, принося запах гор, далёкой воды и города внизу.

— Нужно лишь взглянуть на горизонт.

Эмма подошла к краю и остановилась.

Перед ней раскрывался простор: горные хребты, светлые облака, далёкие крыши, тонкие башни, синяя полоса воды где-то у горизонта. Мир отсюда казался почти тихим, почти правильным — таким, каким он мог бы быть, если бы люди не ломали его собственной жадностью.

— Что там? — спросил Адриан.

— Многое.

— Многое, — повторил он. — Интересное слово. Подумай сама: что за этим горизонтом?

Адриан остался чуть дальше.

Он не подходил слишком близко, не нарушал её молчания. Просто стоял в тени одной из колонн, сложив руки перед собой, и смотрел туда же — не столько на горизонт, сколько на ту невидимую дорогу, которую каждый человек однажды должен выбрать сам.

— Будущее, — сказала Эмма.

Она медленно положила ладони на холодный каменный бортик.

— И какое будущее ты хочешь для себя?

— Не знаю.

— Будущее неотвратимо. Но мы можем повлиять на то, каким оно нас встретит.

Ветер тронул край её одежды, поднял несколько прядей волос, прошёлся по лицу. Она не обернулась.

— Я боюсь своего будущего.

— Которого даже не знаешь, — мягко сказал Адриан. — Тогда задам вопрос снова: какое будущее ты хочешь для себя?

Адриан ждал.

И в этом ожидании было больше терпения, чем в любых словах.

К городу Эмма подъехала уже на исходе дня.

Солнце медленно опускалось за холмы, окрашивая небо густым золотом и багрянцем. Сквозь ветви придорожного леса город казался сначала только россыпью огней, потом — силуэтом крыш, башен и высокого дворца на скале. Река, огибавшая поселение, ловила последние отблески заката и несла их дальше, под каменные мосты, к тёмным берегам и узким пристаням.

Эмма натянула поводья и на мгновение остановила лошадь между деревьями.

Город был красив.

Слишком красив для места, над которым уже висела чужая власть.

На холме поднимался замок-дворец — высокий, крепкий, с башнями, внутренними дворами и стенами, спускавшимися к городским кварталам. В окнах уже загорались огни. Снизу, из домов, лавок и трактиров, поднимался тёплый дым, а над крышами медленно сгущались вечерние тени. Если смотреть издалека, можно было подумать, что жизнь здесь идёт спокойно.

Но Эмма не верила далёким видам.

Она тронула лошадь и спустилась к дороге.

У городских ворот её пропустили без особого внимания. Вечером сюда ещё входили крестьяне с пустыми телегами, торговцы, задержавшиеся в пути, женщины с корзинами, ученики ремесленников, тащившие связки ткани и кожи. Город жил, но жил осторожно. Люди говорили тише, чем должны были. Слишком быстро отводили глаза от вооружённых людей. Слишком часто оглядывались на стены дворца.

На торговой улице пахло жареным мясом, мокрым камнем, лошадьми и дешёвым вином. Лавочники закрывали ставни, но не спорили с покупателями о цене — будто боялись каждого лишнего слова. У колодца две женщины набирали воду и шептались, пока мимо не прошёл патруль. Мальчишка с охапкой дров прижал ношу к груди и уступил дорогу человеку с красно-чёрной повязкой на рукаве.

Эмма ехала медленно, запоминая всё.

Вывеску таверны с отбитым углом.

Старика у стены, который делал вид, что спит.

Девочку у окна, быстро задёрнувшую занавеску.

Пьяный смех из переулка, слишком громкий и злой.

Город не был мёртвым. Но в нём уже поселился страх, и страх этот пах не дымом пожаров, а повседневностью: закрытыми дверями, опущенными взглядами, осторожными шагами после заката.

Эмма оставила лошадь у старой коновязи возле боковой улицы и дальше пошла пешком.

Дворец возвышался впереди всё сильнее. Чем ближе она подходила, тем меньше вокруг становилось обычной городской жизни. Дома уступали место каменным лестницам, подпорным стенам и узким проходам, ведущим к верхнему укреплению. Фонари горели чаще. Патрулей было больше. На стенах виднелись силуэты людей с копьями.

У ворот дворца Эмма остановилась в тени дома.

Ворота были закрыты.

Массивные, окованные железом створы казались частью самой скалы. По бокам поднимались круглые башни, а между ними тянулась зубчатая стена, освещённая редкими жёлтыми огнями. Над воротами висели знамёна анархистов: тяжёлые полотнища, разделённые красным и чёрным, с грубыми знаками, которые здесь выглядели как пятна старой крови на чужом камне.

Эмма медленно подняла взгляд.

На стене ходили двое стражников.

Они были не похожи на дворцовую охрану прежних времён. Ни вычищенной стали, ни герба короны, ни привычной выправки. Их доспехи были разномастными, тяжёлыми, потёртыми; на одном — кольчужный ворот, на другом — клёпаная кожаная защита. У обоих в руках были мечи, а за спинами висели длинные щиты с красно-чёрной раскраской. Они двигались вдоль зубцов неспешно, уверенно, как люди, которые уже решили, что эта стена принадлежит им.

Эмма прижалась ближе к камню.

Её взгляд скользнул по башням, по узким окнам, по выступам кладки, по теням между фонарями. Ворота были слишком крепкими. Главный подъём — слишком открытым. Но стены, какими бы высокими они ни были, всегда имели места, куда никто не смотрит достаточно долго.

Она наклонилась и подняла с земли небольшой камень.

Холодный, шероховатый, обычный.

Затем взмахнула пальцами.

Камень сорвался с её ладони, но полетел не прямо вверх, а будто из-под самой стены — резко, неожиданно, с глухим стуком ударившись о камень перед ногами стражников.

Оба остановились.

Один сразу схватился за рукоять меча. Второй нахмурился и сделал шаг к краю стены.

Камень покатился по зубчатому проходу и замер у его сапога.

Стражник переглянулся с товарищем, потом осторожно наклонился над парапетом и заглянул вниз, пытаясь рассмотреть, кто мог бросить камень из темноты под стеной.

Эмма подняла руку.

Ветер вокруг неё сжался в тонкую невидимую петлю. В следующий миг воздушная верёвка обвилась вокруг шеи одного стражника и резко утянула его вниз. Он исчез за краем стены, не успев крикнуть. Второй повернулся слишком поздно. В его глаз попал нож, брошенный снизу с пугающей точностью.

Эмма подтянулась, взобралась на стену и легко перекинула ногу через край.

Но дворец уже просыпался.

Из ближайшего прохода выбежали ещё двое стражников. Они выхватили мечи. Эмма не стала ждать. Каменные плиты под её ногами дрогнули, откололись тонкими острыми осколками и взлетели в воздух. Она метнула их движением руки. Часть прошла мимо, часть звякнула о доспехи, но несколько каменных ножей нашли щели между пластинами. Один стражник рухнул сразу, второй сделал ещё два шага и упал, цепляясь за стену.

Эмма подняла с земли меч и пошла дальше.

В узком коридоре её встретил ещё один воин. Он был выше, тяжелее и опытнее. Его удары ложились сверху с такой силой, что обычный противник едва ли удержал бы клинок после первого столкновения. Эмма не пыталась отбивать их напрямую. Она отступала, скользила вдоль стены, уходила от тяжёлой стали на расстояние ладони.

Но коридор был слишком узким.

Очередной удар едва не выбил меч из её руки. Тогда Эмма приложила свободную ладонь к лезвию.

По металлу пробежал бледный свет.

Её следующий удар оказался куда тяжелее прежнего. Стражник отшатнулся, затем ещё раз, потерял равновесие. Эмма бросила меч, проскользнула вперёд с ножом в руке — и воин упал без движения.

Она добралась до массивных дверей.

За ними был зал.

Эмма толкнула створки и вошла.

Комната встретила её тяжёлым запахом вина, старого меха и запёкшейся жестокости. Вдоль стены висели головы животных: верблюдов, лошадей, ослов и других существ, чьи мёртвые стеклянные глаза смотрели в пустоту. Это было не охотничье тщеславие, не коллекция трофеев, а личная выставка садиста, который любил не победу, а чужую беспомощность.

Сам лорд замка лежал на кровати и спал.

Эмма подошла ближе. Его спина была открыта, и под шеей виднелась татуировка: чёрное солнце, перечёркнутое двумя саблями.

Она остановилась.

— Вот я и нашла тебя.

Лорд проснулся резко.

Он вскинулся, схватил меч и начал размахивать им вслепую, ещё не до конца понимая, кто перед ним. Эмма отскочила, одновременно складывая пальцы для заклинания. В её руках начал проступать светящийся голубой лук.

Но лорд оказался быстрее, чем она ожидала.

Он схватил арбалет и выстрелил. Болт ударил в стену рядом с её плечом. Эмма пригнулась и спряталась за тяжёлым столом.

— Кто ты?! — рявкнул он.

— Твоё наказание.

Она поднялась, натягивая светящуюся тетиву. Над её головой просвистел новый болт. Эмма выстрелила почти не глядя, но металлическая игла ушла в сторону и ударила в книжный шкаф.

— Чего ты хочешь? — закричал лорд. — Я могу озолотить тебя!

— Только твоя смерть меня удовлетворит.

Эмма натянула сразу две стрелы.

Первая ушла в потолок, выбив сноп пыли и щепок. Мужчина невольно поднял взгляд. Вторая стрела сорвалась почти сразу за ней и вонзилась ему в руку. Он вскрикнул, выронил арбалет и упал на одно колено, прижимая ладонь к ране.

Эмма подбежала к нему.

— Зачем? — прохрипел он.

Она посмотрела на него сверху вниз.

— Подчиняюсь вашим звериным законам.

Последний удар принёс в зал тишину.

Эмма открыла небольшой шкафчик и достала оттуда ожерелье из багрового золота и ледяных кристаллов. Камни холодно блеснули в её пальцах, будто хранили в себе чужой последний крик.

— Смерть за смерть, — тихо сказала она. — Будет тебе уроком в следующей жизни.

Она наслаждалась этим мгновением.

Усладой мести.

Торжеством убийства.

Тем страшным облегчением, которое приходило к ней каждый раз, когда очередной мерзавец переставал дышать.

Но наслаждение длилось недолго.

Двери распахнулись, и внутрь ворвались новые воины. Эмма выпустила стрелу, но первый поднял щит — и металлическая игла просто отскочила от него.

Она сложила руки, закрыла глаза и резко взмахнула ими в стороны.

По комнате ударила волна. Мебель перевернуло, книги сорвало с полок, свечи погасли, тяжёлый стол сдвинулся с места и сбил с ног двоих воинов. Эмма бросилась к выходу, но они поднялись слишком быстро.

Началась драка.

Она выхватила нож и прошлась одним стремительным движением: по ноге первому, по плечу второму, по щеке третьему. Металл звякал, мечи сталкивались в тесном пространстве, где длинные клинки мешали своим хозяевам больше, чем помогали. Эмма была меньше, быстрее и злее. Она не побеждала силой — она ломала ритм боя, заставляя врагов мешать друг другу.

Потом прыгнула назад и бросилась по коридору.

Навстречу ей уже бежали трое стражников. Эмма взмахнула руками — и из разбитого окна внутрь ворвалась ветвь дерева. Она хлестнула по коридору, как живая плеть, ударила первого в грудь, второго по голове, третьего сбила с ног.

Эмма промчалась мимо.

Она почти добралась до внешней стены, но снизу по ней открыли стрельбу. Стрелы свистели одна за другой. Эмма вскинула магический лук и начала ловить их в воздухе собственной силой, разворачивая обратно. Одна стрела вернулась в лучника, другая ударила в щит, третья прошла над зубцами. Несколько мгновений они обменивались смертью, пока внизу не стало тихо.

И тогда кто-то ударил её гардой по затылку.

Мир вспыхнул болью.

Эмма упала на колено. Противник уже занёс меч для последнего удара, но она вскинула руку и вызвала такой сильный порыв ветра, что латный страж взлетел на несколько метров вверх, ударился о стену и рухнул вниз с тяжёлым грохотом.

Снаружи, под стеной, уже ждали враги.

Эмма спрыгнула не наружу, а обратно во внутренний двор и побежала к другим воротам. Но за поворотом её встретил новый отряд. Она резко остановилась, хотела вернуться — и увидела, что путь назад тоже перекрыт.

Безысходность сомкнулась вокруг неё железным кольцом.

Эмма не собиралась сдаваться.

Она начала крутиться, и вокруг неё поднялся огненный вихрь. Пламя вспыхнуло ярким кругом, заставляя воинов отступить. В этот миг из темноты полетели стрелы. Эмма пригнулась и ударила ладонями по воздуху. Над ней поднялся купол — тонкий, светящийся, дрожащий от каждого удара. Стрелы останавливались в нём, повисали, будто в стекле, и падали вниз.

Но воины уже подходили ближе.

Мечи били по куполу.

Раз.

Второй.

Третий.

Свет дрожал. Воздух внутри становился горячим и тесным. Эмма сжала зубы, чувствуя, как защита трещит под ударами.

И вдруг под её ногами вспыхнул белый знак.

Она резко опустила взгляд.

Сначала это был один тонкий иероглиф, будто кто-то провёл по камню острым светом. Потом рядом возник второй, третий, десятки. Светящиеся символы разбежались по полу кругом, складываясь в сложный узор. Воздух вокруг дрогнул, шум мечей стал глухим, далёким, будто его накрыли толстым стеклом.

— Что?..

Договорить она не успела.

Всё вокруг залило белым сиянием.

На одно короткое мгновение не стало ни дворца, ни воинов, ни огня, ни боли в затылке. Только свет — плотный, холодный, ослепительный. А потом он оборвался так внезапно, будто кто-то захлопнул дверь.

Эмма оказалась на коленях уже в другом месте.

Под ладонями был не дворцовый камень, а гладкий тёмный пол. Вокруг стояла тишина, пахнущая воском, старой бумагой и дорогими травяными чернилами. Она медленно подняла голову.

Это был кабинет.

Красивый до невозможности: высокие книжные шкафы из тёмного дерева, тяжёлый письменный стол с резными ножками, карты в золотых рамах, стеклянные сосуды с мерцающими порошками, свечи в серебряных подсвечниках. За широким окном темнел совсем другой город — чужой, высокий, полный огней.

Эмма подняла взгляд ещё выше — и замерла.

Над ней стоял Робин.

Только теперь на нём не было простой крестьянской одежды, пахнущей землёй и дымом. Его плечи покрывала богатая мантия мага — глубокого тёмного цвета, с серебряной вышивкой по краям и тяжёлой застёжкой у горла. Лицо осталось тем же: усталым, добрым, исчерченным годами. Но в его взгляде больше не было робкой крестьянской простоты.

Теперь перед ней стоял человек, который слишком долго играл чужую роль.

Эмма медленно поднялась.

— Робин?..

Он посмотрел на неё спокойно, почти печально.