ЭММА 5

— Что это означает? — голос Эммы прозвучал резко, почти сорвался. — Почему вы не спросили моего мнения?

Робин сидел напротив неё спокойно.

Слишком спокойно.

Именно это злило сильнее всего. Не бумага с печатью. Не слова об академии. Не даже сам факт, что её жизнь снова куда-то передвинули без разрешения. А то, что Робин смотрел на неё так, будто уже видел эту вспышку заранее и успел принять её ещё до того, как она началась.

— Потому что ожидал твою реакцию, — ответил он.

— Почему не сказали мне?!

— Сказал только что.

— Это так не работает!

Эмма вскочила со стула так резко, что ножки громко ударили по полу. Лист, который Робин протянул ей, остался на столе между ними — спокойный, официальный, с аккуратными строками и печатью, которая теперь казалась ей не знаком доверия, а клеймом.

— Что это всё означает?!

Гнев отразился в её глазах.

Окно распахнулось от внезапного порыва ветра. По кабинету пронеслось холодное дыхание воздуха: подняло бумаги, заставило раскрыться несколько книг, погнало по столу лёгкую пыль и шевельнуло пламя свечей. Свитки покатились к краю, перья взметнулись, страницы зашелестели, будто весь кабинет на миг оказался внутри её ярости.

Робин не повысил голос.

Не приказал ей остановиться.

Не попытался удержать бумаги.

Он просто поднялся.

Молча.

Не резко, не торопливо — так, будто решение уже было принято задолго до того, как он встал из-за стола. На его лице не дрогнуло ни одной лишней эмоции. Ни тревоги, ни раздражения, ни сожаления. Только спокойная неподвижность человека, привыкшего держать внутри гораздо больше, чем позволял увидеть другим.

Эмма следила за ним взглядом.

Её пальцы всё ещё были сжаты в кулаки. Ветер за спиной дышал неровно, как зверь, готовый снова сорваться с цепи. Ей хотелось услышать оправдание. Хотелось, чтобы Робин сказал что-то неправильное, грубое, жестокое — чтобы у неё появился повод разбить этот стол, эту печать, это спокойствие.

Но Робин пошёл к книжной полке.

Там, в полумраке, стояли тяжёлые тома с потёртыми корешками, свитки в кожаных футлярах, старые тетради, запертые тонкими металлическими застёжками, и книги, к которым, казалось, не прикасались годами не из забвения, а из уважения. Его пальцы скользнули по ряду без раздумий, будто он точно знал, где лежит нужная вещь.

Он достал большую книгу.

Обложка была тёмной, потёртой по краям, с поблёкшим золотым узором. Она выглядела не просто старой — пережившей слишком многое. Такие книги не ставили на полку ради красоты. Их хранили потому, что внутри оставалось то, что нельзя было доверять одной памяти.

Робин вернулся к столу.

Положил книгу перед Эммой и раскрыл почти на середине. Страницы были плотными, пожелтевшими от времени, исписанными мелким аккуратным почерком и украшенными рисунками: разрушенные башни, пылающие города, фигуры магов за круглым столом, знаки эпох, гербы, карты и заметки на полях. На одной странице была тёмная эпоха разлома — города в дыму, люди среди обломков, разбитые башни. На другой — восстановление: академии, библиотеки, школы, мастера, сидящие за большим столом под знаком звезды.

Робин не стал сразу объяснять.

Просто положил ладонь на раскрытую страницу.

Этот жест почему-то выглядел тяжелее любых слов. Не как прикосновение к бумаге, а как признание: всё, что он собирался сказать, уже было записано здесь. Всё уже случалось. Мир уже ломался, уже пытался срастись, уже забывал собственные ошибки.

Робин поднял взгляд на Эмму.

И только тогда заговорил.

— Мир повидал много эпох: господства, войны, разрухи и, наконец, мира. Именно в эту эпоху мы живём. После стольких испытаний наше общество нашло свою нишу в науке, философии, реформизме и поисках нового маяка будущего. Раньше академии почти не имели такого значения. Сейчас же они стали колыбелью нового магического поколения.

Эмма смотрела на него зло.

— Я не желаю спать.

Робин впервые за разговор чуть заметно склонил голову.

— Прямота, свойственная тебе. Но я предлагаю смотреть сквозь призму простоты восприятия. Смотри глубже.

— Я смотрю достаточно глубоко, чтобы понять: меня отправляют туда, куда я не просилась.

— Ты смотришь на ближайшую боль, — спокойно сказал Робин. — И не видишь, зачем она появилась.

Он обошёл стол и остановился у бюста.

Каменное лицо старого мага смотрело куда-то в сторону — строго, неподвижно, с той тяжёлой мудростью, которую скульптор вложил не в глаза, а в морщины, в резкие линии скул, в складки высокого воротника и в длинную бороду, будто застывшую потоком белого камня. На груди бюста были вырезаны знаки, древние символы и круглая печать, похожая на след забытого ордена.

Робин встал за ним.

Некоторое время он молчал, глядя не на Эмму, а на каменное лицо перед собой. Потом медленно положил обе руки на плечи бюста — бережно, почти почтительно, словно касался не мёртвого камня, а памяти человека, перед которым всё ещё чувствовал долг.

В этом жесте не было театральности.

Только тишина, уважение и тяжесть прошлого, которое Робин, кажется, нёс гораздо дольше, чем хотел признавать.

— Философ Нолан Вейр описывал наше общество так: будучи одним большим целым, мы расколоты на сотни частей, словно лёд. Но треснувший лёд открыто указывает на собственную хрупкость. Треск нашего общества когда-то заявил о невозможности жить как раньше, о невозможности существовать по былым законам, о невозможности оставаться едиными прежним способом. Но после столетий жестокого кризиса мы всё же получили шанс увидеть новую звезду прогресса. Я верю в это.

Эмма сжала зубы.

— И к чему это?

— К тому, что сейчас над нами восходит звезда великой эпохи. Эпоха мира длится дольше многих других, кроме эпохи господства. Это знак для всех нас. Не от богов, не обязательно от судьбы. Скорее от самой истории. Нам дан шанс начать заново: отказаться от старой ненависти, от злости, от бесконечной грызни между теми, кто родился внутри магического мира, и теми, кто пришёл в него позже.

— И поэтому вы принуждаете меня?

Робин посмотрел прямо на неё.

— Осознанность не врождённый дар. Наши предки были жестоки. Они не считали неродовитых магов настоящими магами вовсе. Я не разделяю эту жестокость. Для меня они маги. Но многие из них не становятся полноценной частью нашего общества не потому, что хуже, а потому, что никто не вводит их в нашу культуру с детства. Они оказываются между мирами.

Эмма резко отвела взгляд.

— Так получилось.

— Да. Так получилось с тобой.

Его голос стал тише.

— Ты выросла в немагической семье. Ты не впитала наши правила, наши знания, наш язык символов, наши способы понимать силу. В тебе есть сверхъестественный потенциал. Но если ты не войдёшь в наш мир, больше всего пострадает именно этот мир. И ты сама.

— Почему?

— Потому что сила без знания либо сгорает впустую, либо ломает того, кто ею владеет.

Эмма усмехнулась, но усмешка вышла острой.

— Значит, вы решили спасти меня от самой себя?

— Я решил дать тебе место, где ты сможешь стать больше, чем просто девочкой, которая выжила.

Эти слова попали слишком точно.

Эмма замолчала.

Робин убрал руки с плеч бюста и снова подошёл к столу.

— Академия в Гаратуре — лучшее место для тебя. Там ты сможешь реализовать свои таланты, возможности и предрасположенности. Там тебя научат не только бить, защищаться и выживать. Тебя научат понимать, что ты делаешь.

— А если я не хочу?

— У тебя будет время принять это. Но результат не изменится.

Она вскинула голову.

Ветер снова дрогнул в окне.

— То есть моё мнение ничего не значит?

— Значит. Но не всегда мнение человека, который боится перемен, должно останавливать перемены.

Эмма смотрела на него почти с ненавистью.

Робин выдержал этот взгляд.

— Прощайся с другими и собирай вещи. Да, это строго. Да, это несправедливо по отношению к тебе. Но так будет лучше для всех. И однажды ты это поймёшь.

Эмма ничего не ответила.

Она схватила письмо со стола не потому, что хотела его забрать, а потому, что не могла оставить там лежать свою новую судьбу. Потом развернулась и вышла из кабинета.

Дверь захлопнулась за ней громче, чем нужно.

Зал был простым, почти суровым.

Не похожим на богатые аудитории крепости и не похожим на кабинеты, где каждая вещь будто знала своё место. Здесь были светлый грубый камень, тёмные балки под потолком, длинные ряды деревянных скамей и узкие окна, через которые внутрь падали прямые полосы дневного света. В глубине, за небольшим возвышением, на стене темнел старый рисунок: месяц, звёзды, круги небесных путей — не столько украшение, сколько знак веры, обращённой куда-то выше человеческой суеты.

Людей собралось много.

Они сидели плечом к плечу: ученики, жители крепости, несколько старших магов, слуги, те, кто пришёл из любопытства, и те, кто, казалось, действительно нуждался в словах Адриана. В зале стояла особая тишина — не пустая, а внимательная. Дерево иногда тихо скрипело под чьим-то движением, кто-то кашлял в ладонь, кто-то склонял голову, но никто не перебивал.

Адриан стоял впереди и говорил.

Его голос заполнял зал ровно, спокойно, без нажима. Он не кричал, не требовал, не давил на людей величием. Он говорил так, будто каждому из сидящих оставлял право самому решить, принимать сказанное или нет.

Эмма сидела среди остальных.

Снаружи она выглядела почти спокойно: руки лежали на коленях, плечи были ровными, взгляд направлен вперёд. Но внутри всё было иначе. Слова Адриана проходили мимо не потому, что были пустыми, а потому, что в ней самой сейчас было слишком шумно.

Скоро всё должно было измениться.

Переезд.

Новая академия.

Новые лица.

Новые правила.

Новые стены, в которых её никто ещё не знал и, возможно, снова начнёт смотреть как на странность, угрозу или ошибку, которую нужно исправить.

А здесь уже появились люди.

Лина с её упрямой заботой. Робин с тяжёлым молчанием и тайнами. Адриан с его спокойной странностью и умением говорить так, будто видит глубже, чем просили. Даже сама крепость, которую Эмма ещё недавно воспринимала как ловушку, начала становиться местом, где её присутствие хотя бы не казалось невозможным.

И теперь всё это снова предстояло потерять.

Эта мысль злила.

Злила сильнее, чем Эмма хотела признавать. Гнев поднимался внутри горячо и резко, как пламя, которому не дали выхода. Ей хотелось встать, уйти, хлопнуть дверью, сказать Робину, Адриану, всему этому Братству, что они не имеют права снова переставлять её жизнь с места на место, будто она вещь на карте.

Но зал был полон людей.

И здесь нельзя было сорваться.

Нельзя было выплеснуть раздражение на тех, кто просто пришёл слушать. Нельзя было разрушить тишину только потому, что внутри у неё снова трещало что-то старое и больное.

Эмма сжала пальцы.

Потом разжала.

Потом снова сжала.

Адриан всё ещё говорил.

А она всё сильнее понимала, что ненавидит не саму академию, куда её отправляли. Она ненавидит перемены, которые происходят без её согласия. Ненавидит привязанности, потому что за ними всегда приходит страх потери. Ненавидит то, что успела привыкнуть.

Проповедь закончилась не сразу.

Сначала Адриан замолчал. Потом зал ещё какое-то время держал тишину, будто люди не хотели слишком быстро возвращаться к обычным звукам. Лишь потом заскрипели скамьи, послышались шаги, тихие разговоры, шорох одежды. Люди начали расходиться: кто-то медленно, задумчиво, кто-то сразу направлялся к выходу, кто-то подходил к знакомым.

Эмма осталась сидеть.

Одна.

Ряды вокруг пустели, свет в окнах становился мягче, и большой зал вдруг показался слишком просторным для одной девочки, которая не знала, злиться ей, бояться или просто устать.

Шаги Адриана она услышала не сразу.

Он подошёл спокойно, без лишнего шума, как тогда, при их первой встрече. Не вторгся, не навис, не потребовал ответа. Просто остановился рядом — достаточно близко, чтобы Эмма поняла: он заметил её молчание.

Она не подняла головы сразу.

Но уже знала, что это он.

И почему-то от этого стало не легче, а больнее.

— Что-то случилось? — спросил Адриан.

Эмма хмуро посмотрела вперёд, на пустой проход между скамьями.

— Меня отправляют в какую-то магическую академию в Гаратуре.

Адриан помолчал.

— Действительно?

— Я даже не знаю, что такое магическая академия.

— В каждой большой или средней стране есть академия, где обучают магов.

— Ты учился там?

— Только год. Подтвердил свои навыки и пошёл дальше. У меня был учитель, который заменил мне академию.

Эмма резко повернула голову.

— Почему тогда я не могу учиться с каким-то мастером?

— Каким?

— С тобой?

Адриан не сразу ответил.

В его взгляде мелькнуло что-то мягкое, почти виноватое.

— У меня нет на это полномочий. Я сам только закончил своё обучение. Есть другие варианты?

Эмма промолчала.

И это молчание было ответом.

Адриан сел рядом, но не слишком близко.

— Для тебя это будет неплохое место.

— И ты туда же?

— Это моё мнение. Я имею на него право.

— Конечно, — сухо сказала она. — Все вокруг вдруг получили право иметь мнение о моей жизни.

— Это полезно для теоретических знаний, социализации и реализации скрытых талантов.

Эмма посмотрела на него так, будто он только что произнёс заклинание на неизвестном языке.

— Много сложных слов.

— Попробую проще. В своих вечных скитаниях ты развиваешь только те способности, которые требует от тебя окружение. Если нужно выжить — ты учишься выживать. Если нужно защищаться — учишься защищаться. Если нужно нападать — нападаешь первой. Но в академии ты сможешь сама выбирать направление своего развития, а не просто отвечать на опасность.

— Я не смогу получить этого сама?

— Нет.

— Почему?

Адриан вздохнул.

— Здесь сыграла твоя нелюдимость.

— Я не знаю, что это за слово.

Он чуть склонил голову.

— Забыл. Ты вообще училась где-нибудь?

— Недолго. И не особо хотела. Часто прогуливала.

— Читать умеешь?

— Как-то умею.

— Ясно.

Эмма прищурилась.

— Что ясно?

— То, что тебе нужна академия.

Она отвернулась, но Адриан продолжил:

— Будучи реалистом, я понимаю, что людей с низким образованием очень много. Они составляют большинство. Но это не значит, что не нужно развиваться. Образование — тоже путь к лучшей жизни. С твоим даром и упорством ты можешь быстро стать адептом. Потом мастером. Это власть, влияние, свобода и, конечно, безбедность.

— Волновало бы меня золото, стала бы бандитом.

— А что тебя волнует?

Эмма не ответила сразу.

Потом сказала тише:

— Я не способна на оседлую жизнь.

— И что?

— Как мне жить взаперти?

Адриан повернулся к ней внимательнее.

— Взаперти? Ты, кажется, неправильно поняла суть академии. Тебе не о чем беспокоиться. Насколько я знаю, академия в Гаратуре — одна из самых свободных по своим правилам и методикам. Тебе ещё повезло.

Это слово ударило по ней почти сильнее, чем всё остальное.

— Повезло?!

Эмма поднялась со скамьи.

Голос её стал громче, но зал уже почти опустел, и эхо вернуло каждое слово с холодных стен.

— Я жила привычной для себя жизнью. Да, опасной. Да, малоперспективной. Но моей жизнью. Моей! А теперь я попала в неизвестное место. Оно спасло мне жизнь, я это понимаю и принимаю. Но оказывается, что меня снова против моей же воли отправляют в другое неизвестное место. К людям, которых я не знаю. К правилам, которых я не понимаю. И все вокруг говорят так, будто это подарок.

Адриан тоже поднялся.

— Ты боишься?

Эмма резко отвернулась.

Потом ударила кулаком по стене.

Камень треснул.

Тонкие линии побежали от места удара в стороны, будто зал сам не выдержал её сдерживаемой злости. Эмма замерла, опустив голову. Пальцы болели. Костяшки побелели. Но эта боль была проще, чем та, что сдавила горло.

— Боюсь…

Адриан сделал осторожный шаг.

— Что?

Она резко обернулась.

Глаза уже блестели.

— Да! Я боюсь! Неожиданно?!

Слово сорвалось почти криком, но сразу после него в голосе что-то надломилось.

— Я не привыкла к таким сильным переменам. Я к многому не привыкла. И не хочу этих перемен. В мире, построенном мною, я всегда найду себе место, и никто не будет мне мешать. А что будет там? Кто будет там? Как будет там? Я вступаю, по сути, в новый мир. И кем там стану я?

Первая слеза скатилась по её щеке.

Эмма тут же зло вытерла её, будто это была слабость, которую можно стереть вместе с влагой.

Но вторая уже блестела у ресниц.

— Эмма…

Адриан шагнул ближе.

Она тоже сделала шаг — будто хотела возразить, оттолкнуть, ударить, но вместо этого уткнулась лицом ему в грудь.

И заплакала.

Не красиво. Не тихо. Не так, как плачут люди, заранее готовые к утешению. Она плакала с напряжением, с злостью, с отчаянием человека, который слишком долго держался и наконец понял, что сил больше нет.

— Я очень боюсь этого… — выдохнула она. — Очень боюсь… Я боюсь… боюсь…

Адриан осторожно обнял её.

Не крепко, не властно, не так, будто хотел удержать. Просто позволил ей опереться на себя, пока она дрожала от собственного признания.

— Тебе не нужно ничего бояться, — сказал он тихо. — Для тебя не найдётся врага, которому ты будешь по зубам. Весь мир будет твоим, если ты станешь всем миром для себя.

Эмма подняла голову.

Под глазами оставалась влага, ресницы слиплись, лицо покраснело от слёз. Но сквозь них появилась слабая, неровная улыбка.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— А уже такой взрослый умом.

Адриан мягко улыбнулся.

— Как и ты. В академии ты станешь лучшей.

Эмма отвернулась, но уже не так резко.

— Я всё равно не понимаю, зачем мне туда.

— Пойдём. Я тебе покажу.

— Что покажешь?

— Пойдёшь и узнаешь. То, что тебе нравится.

Она подозрительно посмотрела на него.

— А ты уже знаешь, что мне нравится?

— Результат общения с тобой.

Эмма и Адриан вошли на арену молча.

Зал был просторным, старым и тёплым от света свечей. Высокие каменные стены поднимались к тёмным деревянным балкам, между арками висели синие знамёна с золотыми знаками, а на полу были вычерчены круги, линии и древние символы для тренировок. По сторонам стояли манекены, стойки с оружием, столы с книгами и приборами — всё здесь говорило не о показных состязаниях, а о серьёзной работе, где ошибка могла оставить синяк, ожог или важный урок.

Эмма остановилась почти в центре.

Адриан прошёл дальше и встал напротив неё спокойно, без лишней напряжённости. Он не выглядел как человек, собирающийся нападать первым. Скорее как тот, кто уже заранее знал: Эмма сама не выдержит ожидания.

Так и случилось.

Она резко вскинула руку, и по арене рванула длинная полоса ветра. Воздух с гулом прошёл над камнем, поднял пыль, заставил дрогнуть пламя свечей и понёсся прямо к Адриану.

Он ответил огнём.

Пламя вырвалось навстречу широкой волной, столкнулось с ветром и вдруг разрослось, усилившись от его движения. За спиной Адриана всё пространство вспыхнуло горячим светом. Огонь поднялся почти до балок, облизал стены алыми отблесками, но не тронул ни дерево, ни знамёна — держался послушно, как зверь на цепи.

Адриан поднял руки.

Медленно.

Так, будто действительно тянул что-то тяжёлое и невидимое. Плечи его напряглись, пальцы сжались, и пламя за спиной разделилось. Из огненной стены вытянулись две длинные косы — изогнутые, живые, мерцающие по краям золотым жаром. Они зависли на мгновение, а потом медленно, неотвратимо поползли к Эмме.

Она не стала отступать.

Ударила ладонью вниз, и перед ней из пола поднялся камень. Грубая плита выросла из арены, приняла на себя огненные косы. Пламя хлестнуло по камню, зашипело, рассыпалось искрами, оставляя на поверхности тёмные прожжённые следы.

Эмма тут же развела руки.

Камень треснул.

Плита раскололась на несколько тяжёлых обломков, и она метнула их в Адриана один за другим. Они летели резко, с глухим свистом, будто сама арена решила обрушиться на него.

Адриан взмахнул руками.

Перед ним вспыхнул щит — круглый, плотный, огненного цвета. Не пламя, а именно барьер: горячий, прозрачный, с дрожащими линиями по краям. Камни ударились в него и разбились, осыпав пол крошкой.

Эмма уже двигалась.

Адриан тоже.

Он сорвался с места быстрее, чем она ожидала, и начал пускать в неё ветряные сгустки — плотные, почти невидимые удары воздуха. Один прошёл у плеча, второй ударил в пол рядом с ногой, третий едва не сбил её с равновесия.

Эмма увернулась.

Ловко, резко, почти зверино. Она уходила в сторону в последний миг, скользила между ударами, пригибалась, перекатывалась, а в ответ метала маленькие пурпурные клинки. Они рождались у её пальцев короткими вспышками и летели к Адриану тонкими тёмными росчерками.

Адриан снова поднял щит.

Клинки звенели о барьер и исчезали, оставляя на огненной поверхности фиолетовые трещинки, которые тут же затягивались.

Расстояние между ними сокращалось.

Эмма резко развела руки.

Между её ладонями возникло лезвие — длинное, подвижное, неровное, словно сделанное не из металла, а из сжатой магической силы. Она хлестнула им вперёд, не совсем уверенно, но зло и быстро. Лезвие рассекло воздух, ударило по барьеру Адриана, оставив на нём яркую полосу.

Она ударила снова.

И снова.

Адриан отступал на полшага, прячась за щитом. Снаружи это могло показаться победой Эммы, но по его лицу было видно: он не боялся. Он ждал.

Когда лезвие в очередной раз хлестнуло по щиту, Адриан вдруг убрал защиту.

И поймал удар рукой.

Эмма не успела понять, как.

Её магическое лезвие дрогнуло в его пальцах, словно живая верёвка, и Адриан резко потянул его к себе.

Эмму повело вперёд.

Она упёрлась ногами в пол, попыталась удержаться, но равновесие уже ушло. Вокруг неё тут же начали вспыхивать огненные щиты — один, второй, третий, четвёртый. Они появлялись сбоку, сверху, перед лицом, отрезая пространство, сжимая её движения.

Эмма ударила рукой.

Один щит разбился.

Она развернулась и разбила второй.

Третий прошёл слишком близко, горячо обжёг воздух у щеки. Четвёртый возник под ногами, заставив её резко отступить. Пятый ударил сбоку не силой, а давлением, сбивая темп.

Их было слишком много.

Эмма рванулась, но запнулась, потеряла опору и упала на каменный пол. Пурпурное лезвие исчезло у неё в руках, рассыпавшись тусклыми искрами.

Адриан не стал торжествовать.

Он спокойно подошёл и сел рядом с ней прямо на пол, будто поединок закончился не поражением, а обычной частью разговора. Огонь погас. Ветер стих. В зале снова стало слышно, как потрескивают свечи и где-то под потолком тихо поскрипывают старые балки.

Эмма лежала, тяжело дыша, всё ещё злая, всё ещё напряжённая.

Адриан посмотрел на неё спокойно.

— Неприятно проигрывать?

— А бывает приятно?

— Смотря от кого. Но ладно.

Он протянул руку.

Эмма несколько секунд смотрела на неё с упрямством человека, который мог бы подняться сам, просто назло. Потом всё же приняла помощь.

Адриан поднял её на ноги.

— Что означают эти клинки, которые ты создавала?

— Не знаю.

— Вот и проблема.

Эмма нахмурилась.

— Какая ещё проблема?

— Ты можешь, но не знаешь что. Эти клинки — магия барьера. Очень сложная и редкая. Опытные маги тратят годы на её изучение, а ты родилась с этим даром. Но твоя собственная отстранённость лишает мир такого таланта.

— Толку мне от мира? Я и сама справлюсь.

— И думаешь, так ты станешь счастливой?

— А ты знаешь лучше меня?

— А ты сама знаешь?

На лице Эммы появилась злость. Такая, будто она уже хотела ударить его, но понимала: сейчас не сможет победить, как ни поверни.

Адриан не отступил.

— У тебя есть зачатки, но без знаний и обучения это ничто.

— И что мне делать?

— Прислушаться. Порой это правильно. Но не думай, что всё, чего хочешь ты, плохо. Просто кругозор Робина шире, и он знает больше тебя. В академии твой собственный кругозор тоже станет шире. И тебе уже не нужно будет искать чьего-то попечительства. Тогда тебе не понадобится ничья помощь. А может, ты ещё и поймёшь простую вещь: помощь — не испытание и не ловушка. Иногда это обычный жест дружбы.

Эмма отвела взгляд.

— Мне нужно учиться там?

— Это лучшее решение для тебя.

Она посмотрела на него почти испуганно.

— Ты будешь приходить в гости?

— Буду.

— Правда?

— А ты сомневаешься?

Эмма помолчала.

Потом тихо сказала:

— Я тебе верю.

— Славно.

Над ними тихо прошелестели бумажные крылья.

Эмма подняла взгляд и увидела, как под потолком кружат разноцветные птицы из тонкой бумаги. После огня, ветра и каменной пыли они казались почти нелепо мирными.

Адриан едва заметно улыбнулся.

Эмма нахмурилась — она уже догадывалась, чья это работа.

Дверь в дальнем конце зала открылась.

Вошла Лина. Её взгляд быстро прошёлся по разбитому камню, следам огня, Адриану и наконец остановился на Эмме. Бумажные птицы закружили вокруг неё, одна опустилась ей на плечо.

Лина смотрела так, будто хотела одновременно отругать, обнять и спросить, почему Эмма снова оказалась посреди сомнительных тренировочных последствий.

Эмма медленно выдохнула.

Лина сделала ещё шаг вперёд.

Птицы над ними снова зашелестели крыльями.

— Лина.

— Я уже всё знаю.

— Так быстро?

— Да. Не об этом сейчас.

Лина остановилась перед ней.

Глаза её блестели тревогой, но голос она старалась держать ровным.

— Ты уезжаешь?

Эмма опустила взгляд на их руки, потом снова посмотрела на неё.

— Да.

— Ты уверена?

Эмма посмотрела на Адриана.

Потом на Лину.

На бумажных птиц, которые кружили над ними так легко, будто расстояния, стены и будущие разлуки ничего не значили.

— Уверена.

Лина сглотнула.

— И мы разлучимся?

Эмма взяла её за руку.

Сначала осторожно, неумело, будто всё ещё училась таким простым жестам. Потом крепче.

— Нет, — сказала она. — Никогда.