ЭММА 3

Эмма шла по длинному каменному коридору медленно, почти бесшумно.

После всего, что случилось, ей всё ещё казалось странным, что можно просто идти.

Не бежать. Не прятаться. Не вслушиваться в каждый шорох за спиной, ожидая свиста стрелы или тяжёлого шага врага. Просто идти по тёплому от солнца камню, касаясь стены кончиками пальцев и слыша только собственное дыхание.

Солнечный свет падал через арочные окна широкими тёплыми пятнами. Он ложился на светлые плиты пола, на грубую кладку стен, на тёмные деревянные балки под потолком. Между окнами висели синие знамёна с золотыми зверями — неподвижные, строгие, будто сам коридор застыл в ожидании чего-то важного.

Здесь было тихо.

Не мёртво, не пусто — скорее спокойно.

Где-то далеко хлопнула дверь. Где-то за стеной прошли шаги. Из глубины здания донёсся приглушённый голос, потом смех, потом всё снова растворилось в тишине. Эти звуки казались чужой жизнью: обычной, устроенной, безопасной. Жизнью, до которой Эмма пока не решалась дотянуться.

Она провела пальцами по стене.

Камень был тёплым от солнца.

Эмма остановилась на мгновение и посмотрела на свою руку. Раньше она бы не обратила на это внимания. Камень есть камень. Стена есть стена. Коридор — всего лишь путь от одного места к другому. Но теперь даже эта простая теплота казалась ей доказательством: она всё ещё жива.

Раны уже затянулись.

На коже почти не осталось следов недавней схватки. Только едва заметная бледность там, где ещё недавно болело при каждом движении. Мышцы больше не отзывались резкой болью, дыхание не срывалось при каждом шаге, а пальцы не дрожали от усталости, когда она сжимала их в кулак.

Её волосы стали аккуратнее.

Лицо — спокойнее.

Взгляд — мягче, чем прежде.

В ней всё ещё оставалась настороженность, но теперь она не торчала наружу острым клинком. Она ушла глубже, спряталась под кожей, стала частью дыхания, частью осанки, частью привычки держаться так, чтобы в любой момент успеть отступить или ударить.

Эмма стала легче.

Не слабее — именно легче.

Будто часть тяжести, которую она несла на плечах слишком долго, наконец сняли хотя бы на время. Не всю. Не навсегда. Но достаточно, чтобы она впервые за много дней почувствовала, как воздух входит в грудь свободнее.

У открытого окна Эмма остановилась.

Снаружи не было земли.

Не было двора, улиц, крыш, людей внизу. Только небо — огромное, яркое, почти неправдоподобное. Оно лежало за аркой такой чистой голубизной, будто крепость стояла не на скале и не на холме, а где-то между мирами, там, где обычная дорога не могла привести ни одного человека.

Эмма смотрела вниз.

Там тоже было небо.

Голубое пространство уходило под стену, как бездонная пропасть света. Лёгкие облака плыли далеко-далеко, ниже окна, ниже её взгляда. От этого становилось не страшно, а странно: будто мир перевернулся, и всё знакомое исчезло, оставив только высоту.

Это место было магическим.

Эмма понимала это разумом, но ещё не могла осознать до конца. Слишком много здесь не укладывалось в обычные правила. Слишком многое выглядело спокойно именно потому, что не должно было существовать.

И от этой невозможной простоты память вдруг кольнула сильнее, чем боль.

Перед глазами снова вспыхнул белый свет.

Не солнечный.

Другой.

Холодный, резкий, плотный. Свет, в котором исчезали стены, люди, кровь, огонь, шум боя. Свет, который не спрашивал, хочет ли она быть спасённой.

Эмма снова увидела себя на каменном полу.

Она лежала на боку, раненая, лишённая сил, с тяжёлым дыханием и гулом в ушах. Камень под щекой был холодным, но местами ещё хранил жар недавней магии. На полу тянулись чёрные, обугленные следы, будто по нему только что прошёл огонь. В воздухе стоял запах гари, мокрого камня и чужой силы.

Она попыталась подняться.

Не смогла.

Тело не слушалось. Руки казались чужими. В груди болезненно стучало сердце, и каждый удар отдавался в висках.

Потом над ней легла тень.

Эмма медленно подняла голову.

— Робин?..

Голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо.

— Именно.

Над ней стоял Робин.

Только теперь в нём почти не осталось того бедного хозяина поля, которого она запомнила у лесной хижины. Седые волосы были длиннее, гуще, мягкими волнами падали к плечам. Аккуратные усы делали лицо строже и благороднее. Морщины никуда не исчезли, но теперь казались не следами бедности и усталости, а отметинами прожитых лет, знаний и власти.

На нём была тёмная мантия мага с тонкой золотой вышивкой по краям и тяжёлой застёжкой у горла. Ткань лежала на плечах свободно, но величаво, будто он носил её не впервые и не ради чужого впечатления.

Робин смотрел на Эмму сверху вниз спокойно, почти печально.

И в этом взгляде больше не было простоты крестьянина.

Перед ней стоял человек, который слишком долго притворялся кем-то другим.

Эмма с трудом опёрлась ладонью о камень.

— Как?.. Почему?

Робин не сразу ответил.

Он смотрел на неё так, будто заранее знал этот вопрос и всё равно не нашёл способа сделать ответ менее тяжёлым.

— Нам многое предстоит обсудить.

Эмма моргнула.

Коридор вернулся не сразу.

Сначала — солнечное пятно на полу.

Потом — арка окна.

Потом — тёплый камень под пальцами.

Она медленно вдохнула, заставляя себя стоять ровно, не оглядываться и не искать опасность там, где её уже не было. Воздух здесь пах сухим камнем, деревом, солнцем и чем-то чистым, высоким — будто само небо просачивалось в коридор через открытые окна.

Но память не отпускала.

Стоило ей сделать несколько шагов, как в тишине коридора будто снова возник другой запах.

Не камня, дерева и солнца.

А воска, старой бумаги и дорогих травяных чернил.

Эмма сжала пальцы.

И память распахнулась снова.

Сначала появился свет.

Не резкий, не ослепительный — тёплый, дневной, ложащийся широкими полосами на каменный пол. Потом из этого света проступили стены: светлый старый камень, неровный, исчерченный временем; тёмные деревянные балки под потолком; глубокие оконные проёмы, через которые в комнату входило солнце и далёкий простор за стенами.

Это был кабинет.

Но не тот холодный, безжизненный зал власти, где всё расставлено ради впечатления. Здесь каждая вещь будто имела своё место потому, что ею действительно пользовались.

Большой деревянный стол стоял почти в центре комнаты — тяжёлый, потемневший от лет и рук. На нём лежали раскрытые карты, свёрнутые пергаменты, книги с заложенными страницами, подсвечники, перья, чернильница и маленький фиолетовый шар, в глубине которого дрожал мутный отблеск света. Один лист был прижат рукоятью ножа, другой — бронзовым прибором с тонкими кольцами и стрелками.

У окна стоял астрономический инструмент, похожий на застывшую модель небес. Металлические дуги пересекались вокруг маленькой сферы, ловили солнце и отбрасывали на стол тонкие круглые тени. В этих тенях было что-то завораживающее: они двигались так медленно, будто измеряли не часы, а судьбы.

Вдоль стен поднимались книжные шкафы.

На их полках теснились старые тома, свитки, небольшие шкатулки, связки сухих трав и стеклянные сосуды с тёмными, янтарными и голубоватыми жидкостями. На другой стороне кабинета стоял широкий стеллаж с колбами, ретортами, банками, чашами и странными приборами, похожими то ли на инструменты лекаря, то ли на части какой-то древней машины.

Над столом на стене висела большая схема — круги, линии, пометки, знаки, которые Эмма тогда не успела разобрать. Рядом неподвижно висело синее знамя с золотым зверем. Такое же полотно было перекинуто через спинку кресла, лежало на краю стола, спускалось мягкой складкой почти до пола.

В комнате было много вещей.

И всё равно она не казалась захламлённой.

Она казалась собранной вокруг одного человека.

Робин сидел за столом.

Не стоял над ней, как в первый миг после переноса, а сидел спокойно, чуть склонившись над раскрытой книгой. Рядом горела свеча, хотя дневного света хватало. Её пламя дрожало у его руки, отражалось в металлической застёжке мантии и в тонких линиях вышивки на тёмной ткани.

Теперь он выглядел совсем иначе.

Длинные седые волосы мягкими волнами лежали у плеч. Усы, аккуратные и густые, делали его лицо строже, почти дворянским. Морщины у глаз и на лбу не исчезли, но больше не казались следами бедной, изнурённой жизни. Теперь это были следы прожитых лет, решений, тайн и знаний, которые слишком долго приходилось прятать.

На нём была тёмная мантия мага с тонкой золотой вышивкой по краям. Ткань ложилась тяжело и свободно, будто принадлежала ему так же естественно, как когда-то простая крестьянская куртка.

Только теперь Эмма понимала: куртка была маской.

Мантия — нет.

Робин не сразу поднял голову.

Он перевернул страницу, медленно провёл пальцами по строке, будто дочитывал мысль до конца. И только потом посмотрел на неё.

В его взгляде не было торжества.

Не было злорадства.

Только усталая, глубокая печаль человека, который заранее знал, что доверие будет разбито, но всё равно выбрал этот путь.

Эмма стояла у порога, всё ещё сжимая пальцы.

Кабинет был тёплым, светлым, почти мирным.

И от этого становилось только тревожнее.

— Что это за место?

Робин чуть откинулся на спинку кресла.

— Угощайся.

Он едва заметно взмахнул рукой.

С полки у стены поднялся чайник. За ним — чашка. Они плавно пересекли комнату, будто их не несли невидимые силы, а они сами знали дорогу к столу. Чайник наклонился, и в чашку полилась тонкая золотистая струя.

Эмма смотрела на это с подозрением.

— Какой ты любишь?

— Чёрный.

— Отлично.

Робин едва шевельнул пальцами.

Чай в чашке потемнел, будто в него влилась ночь. Над ним поднялся другой запах — терпкий, глубокий, сухой, знакомый. Эмма продолжала смотреть на чашку так, словно та могла в любой момент оказаться ловушкой.

Робин заметил это, но не улыбнулся.

— Буду подробен и последователен.

— Вам многое следует объяснить.

— Знаю.

Он сложил руки на столе.

На этот раз в его движении не было ни крестьянской простоты, ни попытки казаться безобидным. Перед ней сидел человек, привыкший говорить с теми, кто не прощает ошибок.

— Маги с самого своего зарождения начали объединяться в общины, — сказал Робин. — Сначала маленькие. Родовые. Учительские. Потом — более крупные. Со временем они стали системой тесно связанных кругов. Эта система правила континентом гораздо дольше, чем большинство нынешних королевств существует на свете.

Эмма молчала.

— Когда её открытая власть закончилась, сама система не исчезла. Она изменилась. Перестала быть правительством и стала тем, что мы теперь называем магическим обществом. Его деятельность направлена на то, чтобы защищать магов, удерживать порядок, не допускать катастроф и, насколько возможно, делать мир пригодным для жизни.

— Тайное общество, — сказала Эмма.

— Если хочешь — да. Члены Братства есть при многих королевских дворах. При дворах лордов. В школах. В храмах. Иногда даже среди организаций, которые сами считают себя тайными. Мы наблюдаем. Вмешиваемся, когда считаем это необходимым. Не всегда правильно. Но без нас мир был бы гораздо опаснее.

Эмма усмехнулась.

— Очень скромно.

— Скромность редко спасает жизни.

— А где мы?

Робин некоторое время смотрел на неё молча.

Потом перевёл взгляд к окну, за которым не было земли.

— У этого места много названий. Ни одно не вполне точное. Его нет ни на одной карте, потому что сюда невозможно добраться обычной дорогой. Я называю его Крепостью Братства.

Эмма медленно подошла к столу, но не села.

— Это пространство вне нашего мира?

— Возможно.

— Или?

— Возможно, и нет.

Робин чуть коснулся пальцами края раскрытой книги.

— У меня были мысли, что крепость построили на краю мира — там, куда не дойдёт никто живой. Один мой друг детства, очень сильный маг ветра, считал иначе. Он говорил, что крепость когда-то подняли в небо с помощью магии, поэтому в окнах не видно земли.

Эмма посмотрела на окно.

Там было только небо.

— И вы сами не знаете?

— Магия любит переживать тех, кто пытается дать ей окончательное объяснение.

— Удобно.

— Очень.

Она наконец села, но чашку не взяла.

— Почему здесь я?

— Ты волшебница. Сюда может попасть любой маг.

— Почему здесь я? — повторила Эмма, сделав акцент на последнем слове.

Робин не отвёл взгляда.

— Потому что ты девушка исключительного таланта и навыков. Было бы кощунством оставить тебя на том пути, где тебя ждут только тьма и смерть.

— Смерть меня не страшит.

— Но я не сказал, чья.

Эмма замолчала.

Робин говорил негромко, но каждое слово ложилось точно.

— В мире всегда найдётся кто-то сильнее тебя. Быстрее. Хитрее. Удачливее. Смерть всегда поджидает нас в самые неожиданные моменты.

— Я всегда её ожидаю.

— Ожидать можно по-разному. Один философ говорил, что лучшая смерть — та, которая так устала ждать человека, что уже не желает брать его к себе.

— Я не любительница философии.

— Заметно.

Эмма всё же потянулась к чашке.

Сделала маленький глоток.

Чай был горячим. Горьким. Настоящим.

Почему-то это раздражало сильнее всего.

— Почему я вас так заинтересовала?

— Я интересуюсь не тобой одной, а талантами вообще. Маг сам по себе редкое явление. Талантливый маг — явление, которое нужно отслеживать и поддерживать.

— И я тот талант?

— Именно.

Воспоминание оборвалось не сразу.

Сначала исчез запах чая.

Потом кабинет.

Потом взгляд Робина.

Эмма снова шла по коридору.

Подол тихо скользил по каменным плитам. Свет переходил по её лицу от окна к окну, то делая глаза ярче, то снова пряча их в тени. В этих глазах уже не было той хищной горячности, с которой она когда-то входила в чужой дворец, готовая убивать всех на своём пути.

Она всё ещё могла быть опасной.

Но теперь опасность в ней не горела открытым огнём.

Она спала глубже.

Спокойнее.

И, возможно, потому казалась ещё страшнее.

Эмма остановилась у следующего окна и посмотрела на собственное отражение в стекле.

На миг ей показалось, что за её плечом снова стоит тот, кто не должен был там стоять.

Эмма не обернулась сразу.

Она замерла у окна, глядя наружу — туда, где за аркой не было ни стен, ни крыши, ни чужих взглядов. Только небо. Высокое, ясное, почти вечное. Такое небо не знало ни коридоров, ни ловушек, ни внезапного белого света. Оно просто было — далёкое, неподвижное, свободное.

А за спиной будто снова стоял Робин.

Не нынешний, спокойный и открыто облачённый в свою настоящую роль, а тот, каким он был в тот день: слишком тихий, слишком печальный, слишком знающий. Его присутствие не касалось её плеча, не бросало тени на пол, но Эмма всё равно чувствовала его так ясно, будто он стоял совсем рядом и ждал, когда она наконец поднимет голову.

Тогда коридор не был пустым.

По нему проходили люди в длинных мантиях, с книгами под мышкой, со свитками, с тихими разговорами и быстрыми шагами. Кто-то задерживался у окна, кто-то спорил вполголоса, кто-то смеялся так просто, будто мир за стенами не был полон крови, обмана и чужих смертей. Синие знамёна с золотыми зверями висели между арками, свет ложился на каменные плиты, и всё вокруг казалось частью обычной, давно устроенной жизни.

Эмма стояла среди этого движения почти неподвижно.

После дворца, боя и переноса чужая мирность казалась неправильной. Люди проходили мимо, не зная, что совсем рядом стоит девочка, которую вырвали из смерти в тот самый миг, когда она уже готовилась снова драться. Не зная, что за её спиной стоит человек, успевший стать бедным хозяином хижины, спасителем, обманщиком и магом одновременно.

Она тогда долго смотрела в окно.

Смотрела на небо, будто в нём можно было найти ответ, почему всё случилось именно так.

Теперь коридор был тише.

Людей почти не было. Только свет, камень, дерево и далёкие шаги где-то за поворотом.

Но ощущение осталось прежним.

Эмма медленно вдохнула и наконец повернула голову.

Память подхватила её снова.

— Это место сможет показать тебе абсолютно новую дорогу, — сказал Робин.

— Дорогу? Куда?

— К лучшей жизни. Здесь ты сможешь её обрести. Это новое окружение для тебя. Место, где тебя смогут понять, поддержать, направить. Помочь.

— Я не нуждаюсь в помощи.

— Никто в ней не нуждается, пока не получит правильную.

— И какую помощь вы сможете мне дать?

Робин посмотрел на неё тихо.

— Новое начало.

Эмма резко отвернулась.

На этот раз дыхание сбилось.

Не сильно. Почти незаметно. Но она сама это почувствовала и разозлилась на себя за эту слабость. Сколько бы ни прошло времени, тело помнило быстрее разума. Свет, тишина, запах, шаги за спиной — всё могло стать дверью туда, откуда её вытащили без спроса.

Эмма провела ладонью по волосам, собирая выбившуюся прядь.

Потом заставила себя улыбнуться.

Маленькая, упрямая улыбка вышла не сразу, но всё же появилась.

Она хотела идти дальше, но в этот момент за спиной раздался знакомый голос:

— Тебе идёт этот наряд.

Эмма обернулась.

У арочного прохода стоял Адриан.

Теперь его было трудно принять за прежнего светловолосого священника, каким она запомнила его сначала. Волосы стали длиннее и темнее, отливали тёплой медью, будто в них задержался огонь закатного солнца. Этот новый оттенок странно менял его лицо: делал черты взрослее, строже, но не отнимал той спокойной мягкости, с которой он обычно смотрел на людей.

Свет из окна касался его волос, и они вспыхивали рыжим золотом.

Эмма опустила взгляд на себя — и только теперь будто позволила себе заметить, как выглядит.

На ней был глубокий бордовый наряд с тяжёлыми мягкими складками, золотой отделкой и тонкой вышивкой по краям. Широкие рукава ложились плавными волнами, пояс подчёркивал тонкую талию, а тёмные камни в украшениях ловили свет и отвечали ему глухими фиолетовыми искрами.

Наряд был торжественным, почти дворцовым, но не делал её хрупкой. Напротив — в нём она казалась собранной, благородной и опасно красивой. Не той девочкой, которую можно пожалеть. Не той, которую можно легко спасти. А той, с кем следовало говорить осторожно, потому что за красотой в ней всё ещё стояла сталь.

Эмма улыбнулась.

На этот раз легче.

Потом неожиданно повернулась вокруг себя.

Ткань раскрылась тёмно-красным кругом, золотая кайма мелькнула у пола, рукава взметнулись и мягко опали обратно. На мгновение в ней снова появилась прежняя девчоночья живость — та самая, которую не смогли до конца забрать ни боль, ни страх, ни чужие тайны.

Она остановилась, чуть приподняла подбородок и посмотрела на Адриана уже с настоящей улыбкой.

— Это мой национальный наряд.

— Северо-восток?

Она кивнула.

Адриан с уважением оглядел вышивку.

— Горные народы всегда были ценителями искусства.

— Я жила под горами, — сказала Эмма. — Но мы с родителями часто путешествовали через перевалы. Там и впитывала культуру нашего народа.

— Прекрасно.

Она чуть прищурилась.

— В чём же ты мне соврал… Хотя лучше спросить иначе: что ты мне недосказал?

Адриан ответил почти сразу:

— Я маг, как и ты. Я не священник, а только притворяюсь им. Я не беловолосый. Я моложе, чем выгляжу. Детей у меня нет.

Эмма моргнула.

— Думала, придётся вытягивать ответы.

— Зачем? Мы на одной стороне.

— Да?

— Все маги, у которых есть хотя бы зачатки разума, должны быть на одной стороне. Мы вымирающая каста. Нам нужно жить в мире хотя бы ради того, чтобы сохранить друг друга.

Эмма прислонилась плечом к каменной стене.

— Так если ты не священник, почему проповедуешь?

— Потому что религия, которую я несу, не новая. Она хорошо забытая старая. Мне дали задание распространять определённые гуманистические идеи под видом веры.

— Пропаганда?

— Пропаганда здравого ума.

Она фыркнула.

— Красиво звучит.

— Такова реальность, Эмма. Вера — инструмент влияния и распространения. Вопрос только в том, что именно через неё распространяют. Мы распространяем адекватное, по нашему мнению, отношение к миру.

— Ясно…

Она снова повернулась к окну.

Небо за аркой было всё таким же невозможным. Высоким. Пустым. Притягивающим.

Адриан заметил её взгляд.

— Не можешь прекратить любоваться?

— Сама не понимаю почему.

— Обычное небо, — сказал он. — Но в нём есть какая-то тайна. Оно кажется пустым, а всё равно зовёт.

Эмма долго молчала.

Потом спросила тише:

— Почему я здесь?

— Странный вопрос. Потому что ты маг, как и я.

— Но почему именно я?

Адриан подошёл ближе, но не слишком. Оставил ей пространство.

— Каждый сам решает, почему с ним происходит то, что происходит. Вопрос не только в том, зачем тебя привели сюда. Вопрос в том, что с тобой происходит сейчас.

Эмма посмотрела на него.

— Торнадо.

— Торнадо?

— Да. Только я сама не понимаю, из чего оно состоит.

Адриан чуть улыбнулся.

— А из чего ты хочешь, чтобы оно состояло?

— Тоже не знаю.

— Но здесь ты сможешь понять.

Он остановился рядом у окна.

— Меня сюда привёл мой учитель. Я тоже не понимал, что это за место и почему мне нужно остаться. Думал, что меня втянули в чужую игру. Что все вокруг знают больше, чем говорят. Что я должен сбежать раньше, чем привыкну.

— И?

— Прошло время. Я адаптировался. Потом понял, что это место уникально. Здесь встречаются люди из разных частей мира, разных культур, разных сословий. Здесь можно увидеть не одну дорогу, а множество. Здесь ты сможешь понять, кто ты и куда идти дальше.

— А если нет?

— А если не думать так?

Эмма посмотрела на него с недоверием.

Адриан говорил спокойно, но не как человек, который не знает сомнений. Скорее как тот, кто когда-то сам слишком долго жил внутри них.

— Иногда правильнее всего поверить в лучший исход, — сказал он. — И дать ему шанс случиться.

— Правда?

Он не ответил сразу.

Вместо этого подошёл ближе, осторожно взял её за руку и протянул её к открытому окну.

За аркой не было ничего.

Только воздух.

Лёгкий ветер коснулся пальцев Эммы, принося прохладу. Странную прохладу. Она не походила на обычный ветер с улицы или с горного склона. Будто холод шёл не из какого-то места, а из самой пустоты, которая притворялась небом.

Эмма напряглась.

Адриан заметил, но не отпустил.

— Магия восприятия иногда интереснее традиционной магии, — сказал он. — Закрой глаза.

Она посмотрела на него с явным сомнением.

— Закрой, — повторил он мягче. — Я ничего с тобой не сделаю.

Эмма не сразу, но всё же закрыла глаза.

Темнота стала живой.

Она чувствовала камень под ногами, тепло солнца на лице, прохладный воздух на пальцах. Чувствовала Адриана рядом — спокойного, внимательного, осторожного.

— Представь тихую природу, — сказал он. — Место, где цветут растения, летают пчёлы, течёт маленький ручей.

Он протянул её руку чуть дальше.

Эмма сделала вдох.

И вдруг почувствовала влажность.

Не ту сухую высоту, что висела за окном, а настоящую влажность земли после дождя. В воздухе будто появилось что-то зелёное, мягкое, живое.

— Пусть природа окружает тебя, — продолжил Адриан. — Пусть вода течёт рядом. Пусть пение птиц успокаивает.

Эмма вдохнула глубже.

На этот раз она почувствовала запах хвои.

Смолы.

Мха.

Мокрой коры.

Сердце дрогнуло.

— Какие леса ты любишь? — спросил Адриан.

— Джунгли.

— Ожидаемо. Представь джунгли. Не общее слово, а детали, которые ты помнишь.

Эмма напрягла память.

И темнота за закрытыми веками стала густой.

Она вспомнила тяжёлую влажность воздуха, широкие листья, почти чёрную землю, птиц, кричащих где-то высоко, капли воды на лианах, запах прелой зелени и цветов, слишком ярких, чтобы казаться настоящими. Вспомнила жар, насекомых, тень, в которой всё равно было полно движения.

Адриан отпустил её руку.

И Эмма почувствовала, как по коже что-то скользнуло.

Она резко втянула воздух.

По её руке будто начали ползти лианы.

Прохладные. Влажные. Липкие. Живые.

Они обвивались вокруг запястья, поднимались к локтю, оставляя на коже ощущение зелёной сырости. Эмма терпела ровно до того мгновения, когда одна тонкая плеть словно шевельнулась сама по себе.

Тогда она резко отскочила.

Глаза распахнулись.

Коридор остался прежним.

Солнечный свет. Камень. Деревянные балки. Синие знамёна. Небо за окном.

На руке не было ничего.

Ни следа.

Ни влаги.

Ни лиан.

Адриан смотрел на неё с лёгкой улыбкой.

— Удивительно. Ты что, испугалась?

Эмма стояла почти под ним, запрокинув голову, и смотрела прямо ему в глаза. В её взгляде ещё оставался испуг, но он быстро уступал место другому чувству.

Восторгу.

Настоящему, детскому, почти забытому.

— Я не ожидала этого.

— Ты многого не знаешь, — сказал Адриан. — И сейчас у тебя есть возможность многое познать.

Эмма молчала.

Её глаза блестели иначе, чем раньше.

Не от ярости.

Не от боли.

Не от желания ударить первой.

В них вдруг появилось то, что Робин, наверное, и хотел увидеть с самого начала: живое любопытство человека, который ещё не погиб внутри себя.

— Ты мне поможешь? — спросила она.

Адриан ответил без паузы:

— Всем, чем смогу.

Эмма улыбнулась.

На этот раз улыбка вышла совсем другой.

Не упрямая.

Не защитная.

Не насмешливая.

Просто настоящая.

Она снова посмотрела в окно — в это невозможное небо, где не было земли, но почему-то всё равно открывалась дорога.

— Пришло время перемен.